XII-«Военный архив»: документы, фото... > 12л-Литературная страница

Война была, война осталась

(1/4) > >>

bsnural:
"ВОЙНА БЫЛА, ВОЙНА ОСТАЛАСЬ".
Так называется книга, вышедшая в Северной столице к 70-летию Великой Победы.


ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ

Над миром таял дым косматый,
Над миром стыла тишина.
Ещё не верили солдаты,
Ещё не верила страна,

Что больше не гудеть набатам
Призывом горестным во мгле.
Что вот настал он, час расплаты,
За смерть, за муки на земле.

Мы не последовали праву…
Солдат поверженных щадил.
И потому не только славу,
Но и бессмертье заслужил.

К нему приходят поклониться,
За подвиг почести воздать.
Доступен всем, чего таиться,
Ему ведь нечего скрывать…

Давно растаял дым косматый,
В окопах выросла трава.
Уже состарились солдаты,
А память о войне – жива.

(Николай Басов, г.Южноуральск Челябинская обл.)

bsnural:
ОДИН ДЕНЬ ВОЙНЫ

     Стрелковая дивизия, в составе которой находилась и наша артбатарея 76 мм орудий, где я, Саратцев Николай Сергеевич, занимал должность командира первого взвода, окопалась на южном берегу речушки в боевых порядках пехоты, поставив орудия на прямую наводку выбивать немецкие танки, шедшие на помощь окружённой в Сталинграде шестой армии генерала Паулюса. Задача была непростой, но ясной: танки не должны пройти.
     Всю ночь взвод вгрызался в мёрзлую землю, поминая недобрыми словами Гитлера и всю его родню, а ранним утром до полусотни «юнкерсов» не спеша начали обработку позиций, занятых дивизией.
     Нет ничего хуже ощущения беспомощности перед опасностью. Когда «ползут» танки, задача – остановить, и ты, при стечении обстоятельств, можешь сделать это. А здесь возможность одна: лежать, вжавшись всем существом в землю, и ждать: пронесёт – не пронесёт. Дрожит земля, вокруг всё заполнено удушливым дымом, чесночной гарью, грохот взрывов давит на барабанные перепонки, воздух рвут осколки, ужас смерти витает повсюду. Желание одно: скорее бы всё закончилось. Сколько необстрелянных солдат гибнет под бомбёжкой только из-за того, что страх смерти гонит их из укрытий, и они с криками мечутся туда-сюда, а осколки бомб выбирают свои жертвы.
     Ещё не стих гул самолетов, ушедших бомбить тылы, как раздался голос телефониста Салова: «Товарищ лейтенант, на проводе комбат». Взяв трубку, я услышал; «Саратцев, видишь танки? Орудия к бою! Потери есть? Знаешь, что у  соседа?». И ещё град вопросов, на которые я не успевал отвечать. Потерь пока нет, а с соседом не связывался, «юнкерсы» ходили над головой, в остальном буду разбираться. А голос комбата надрывался в трубке: «К бою, Саратцев! Танки идут!». «Понял, понял» - ответил я и положил трубку.
     После ухода «юнкерсов», хоть и видно и слышно было, как они обрабатывали тылы, чувствовалось какое-то странное ощущение свободы, состояние подавленности и бессилия куда-то исчезло.
     Взглянув в прицел, я увидел в затянутой сизой дымкой степи серые и желтоватые квадратики и почувствовал мелкую дрожь во всём теле – азарт охотника, увидевшего добычу и ждущего её приближения.  Не в первый раз я видел в прицел крутящиеся гусеницы  бронированных  чудовищ,  вихри снега  и выброс искр  из выхлопных труб и знал, что слишком ранний выстрел грозит не только промахом, но и ответным огнём всей танковой армады, а это, в свою очередь, – потерей орудий и гибелью расчётов. Поэтому крикнув: «Расчёты к орудиям, к бою!», всё же решил, что огонь открою только тогда, когда танки подойдут на расстояние метров семьсот – восемьсот, зная, как это не просто: слышать рвущий душу железный лязг и скрежет и ничего не предпринимать. «Быстрее, быстрее! – торопил я, глядя, как расчёты выбираются из ровиков, где укрывались от бомбёжки, на огневую позицию. – Только бронебойные! Только бронебойные! Орлов, расстояние до танков». «Метров девятьсот, товарищ лейтенант. Что же мы молчим»?
     Всё моё существо тоже требовало открытия огня, но я приказывал себе: ещё немного, ещё немного. Сквозь грохот танковых двигателей донесся голос телефониста: «Комбат спрашивает, почему не открываем огня? Приказывает открыть огонь!». «Комбату проще, - подумал я, - первыми же выстрелами обнаружим себя – и всё».
     Не открывали огонь и танки. Видимо, чувствовали свою силу и хотели заставить наши батареи открыть огонь первыми и обнажить свои позиции.
     И тут не выдержал второй взвод. Его орудие открыло огонь, и тотчас на позиции, откуда раздался выстрел, заполыхали ответные разрывы танковых орудий.
     «Вот она, цена первых выстрелов», - подумалось мне, и я услышал свой, но как бы чужой голос: «По танкам справа, в головной, бронебойными… Огонь!». «Всё-таки, не выдержал дистанцию, - упрекнул я себя, - сейчас получу в ответ». Но тут со всего берега ударили соседние батареи, и бронебойные трассы понеслись к танкам, а от них в ответ – к орудийным позициям, но теперь уже танкисты били только по тем орудиям, которые стояли на их пути. А это уже дуэль: кто – кого, тут есть шанс и уцелеть.
     В ходе боя слышишь выстрелы только своих орудий, но не слышишь, а скорее ощущаешь близкие разрывы чужих, наклоняешься, увертываешься от осколков и безостановочно повторяешь: «Огонь, огонь, огонь…». Краем глаза я видел, что слева танки уже прорвались к берегу, и по ним били соседние батареи и те батареи, что стояли за рекой. Но это была как бы не моя опасность, а моя шла в лоб на меня. Расчёты мне уже торопить не приходилось, каждый понимал, что любое промедление, если дать танкам прорваться на батарею, может стоить  жизни всем без исключения.

     На поле боя в огне и дыму застыло много немецких танков, но они всё шли и шли, ближе и ближе, их выстрелы всё чаще и чаще взрывались перед бруствером. Вот последовал очередной взрыв, я упал, пополз к расчёту, который как бы застыл в ожидании следующего выстрела и закричал: «Орлов, Астафьев! Наводить, не ждать!». Орлов тёр глаза и повторял: «О, чёрт ничего не вижу, ничего не вижу, сейчас, сейчас…». Следующий разрыв окатил нас комьями земли, клубами толовой гари, осколки зачиркали по щиту. Неужели конец, неужели конец? Оглушающий рёв моторов, лязг, скрежет вползали в моё сознание, прижимая к земле, не давая поднять головы. Вот сейчас, вот сейчас громада танка вырастет перед бруствером, сомнёт орудия и всё, конец… «Астафьев, два снаряда… Беглый огонь»! После выстрелов орудия я выполз на кромку бруствера, и увидел, как справа и слева трассы снарядов других орудий неслись к танку, только что шедшему в лоб на нашу позицию и остановленному последними выстрелами Астафьева. В следующее мгновенье взрыв сотряс танк, и фонтан дыма встал над ним. Необъяснимое чувство, что этот бой не последний, что мне и взводу «повезёт», заполнило мою грудь, как будто в этом смрадном чаду я глотнул свежего воздуха.
     Но бой ещё не был закончен, и мне пришлось быть свидетелем не только гибели своего второго орудия вместе с расчётом, но и гибели последнего орудия второго взвода под гусеницами танка. И последнее испытание уже в конце боя, когда горящий танк, вынырнув как из преисподней, ринулся на наше единственное, оставшееся в «живых» орудие батареи, и был остановлен в шаге от нашей смерти. Но и его выстрел тоже снёс половину бруствера, исковеркал щит орудия. Из оставшихся к тому времени у орудия четырёх человек погиб наводчик, был ранен заряжающий, а мне и командиру орудия несказанно повезло: взрывной волной нас отбросило от орудия, и мы отделались ушибами, синяками и ссадинами. Это был последний, заключительный аккорд этого жаркого дня сорок второго года.

     Ощущение горечи потерь приходит не в горячке боя, а позже, когда схлынет целиком захвативший душу угар борьбы, и ты как бы другими глазами увидишь поле боя, усеянное телами людей, сгоревшей, исковерканной техникой, изрытой стонущей землёй, всё то, что оставляет после себя любое сражение. Какой бы черствой ни была душа человека, она не может не скорбеть…

(Николай Басов)

bsnural:
ИЗ РАССКАЗОВ ИВАНА НИКОЛАЕВИЧА

     Ты просишь, чтобы я рассказал тебе о своей жизни. Нет в ней ничего примечательного, она как у Ваньки-встаньки, знаешь такую игрушку? Как бы меня ни «валили», я всё равно вставал на ноги, назло своим врагам. Отца своего я не помню, мне не было и двух лет, как он умер от тифа во время гражданской войны в городе Златоусте. Осталось нас у мамы трое, самому старшему было двенадцать годков. А время-то было – врагу не пожелаешь. Как она вырастила нас, и чего ей это стоило, уже не узнаешь, она уже давно встретилась с тем, кому верна была всю свою долгую и трудную жизнь. Царство ей небесное. Всё нам пришлось испытать: и голод, и холод. Радости только было мало. Работать пришлось с «малых лет», правда больше забот лежало на моих старших братьях Фёдоре и Александре. На Руси всегда младшему достаётся  «лучший кусок».
     Время шло, старший брат, женившись, отделился, среднего взяли на «действительную», но наступило уже новое время, время колхозов и нам, «бесштанным», стало легче. Александр, отслужив действительную, женился, а я решил, что буду семьёй обзаводиться также после службы в армии. Но жизнь внесла свои коррективы: девку, с которой я встречался, решили выдать замуж в соседнюю деревню. Тогда ещё родители решали судьбы своих детей. Будущий муж её жил с отцом позажиточнее, чем я, безотцовщина. Но у моей «милашки» никакого желания не было выходить замуж за нелюбимого. В то время уже было такое, когда дети шли против воли родителей. Так поступили и мы. Однажды вечером я привёл свою Веру в свой дом и объявил маме и брату, что я женился. Брат только усмехнулся, а мама разразилась обычным своим ругательством: «ох, Ванька ж ты, Ванька, разъязви тебя в душу, что ж ты раньше-то ни слова не сказал». На том всё и кончилось. Пошли потом просить прощенья у её родителей, а родителям куда деваться, дочь-то одна, благословили, но всё-таки зять я у них был нелюбимый. 
     Перед войной годы были урожайные, хлеба мы получали помногу, девать было некуда. Привозили и ссыпали прямо во дворе. Часть мы продали, купили кое-какие вещи, сыграли мне свадьбу, а потом Александр и говорит мне: «Иван, давай тот хлеб, что в амбар засыпали, не будем трогать, время-то неспокойное, да и урожаи хорошие не всегда бывают. А хлеб есть-пить не просит». На том и порешили.  Как  в  воду  глядел  брат.  На войну  с  японцами  он  не попал, не успел доехать, Жуков поспешил с ними расправиться, а с финнами угодил в самый раз. Пришлось ему хлебнуть киселя по самую завязку. Был дважды ранен, а под самый конец войны получили мы «похоронку». Мама не стала его «отпевать», не поверила, что убит, и оказалась права: через три месяца после извещения Александр заявился домой живым и здоровым. Первое, о чём он спросил: «Где сын?». А сын, которому было всего-то два с половиной года, боязливо выглядывал из-за печья, куда забрался, после того как его болячки бабушка вымазала купоросом, но не испугался и не заплакал, когда его незнакомый дядька взял на руки и подкинул под самый потолок.
     И жизнь в нашем семействе снова потекла своим чередом. Заканчивался год 1940. На семейном совете решили: если следующий год будет таким же урожайным, будем решать вопрос с отделением семьи Александра, мамин домишко был тесноват для двух семей. Но как гром среди ясного неба, пришла беда: война, о которой велись разговоры, началась. Половина мужиков нашей деревеньки в июле месяце были призваны в армию. Призвали и нас с Александром. Оставили мы своих жен в «интересном» положении, и повезли нас в сторону Ленинграда, как оказалось, воевать с финнами и немцами.
     Формировалась наша часть в Ижевске, и в самом начале сентября мы уже были на переднем крае. О войне сейчас много написано: и правды, и вранья. Война дело сложное, а наша русская «безалаберность» преобладает всегда и во всем, в том числе и на войне. Но я не об этом хочу сказать, а о том, какой страх сковывает солдат, когда под грохот рвущихся бомб к окопам приближаются вражеские танки, а за ними идут и палят из автоматов наглые самодовольные сверхчеловеки. А ты должен его, страх, преодолеть и отвечать на огонь огнем. И начинает тебя переполнять ненависть и злость к врагу, тут и о смерти забываешь, одно в мыслях: остановить и заставить повернуть назад.
     На войне страшно. Но страх плохой советчик. Выжить на войне он не помогает, наоборот. Я сумел подавить свой страх, потому может и уцелел в первых самых ужасных боях, когда небом безраздельно владели и немцы, и финны. С самолетами винтовками не навоюешь, а вой немецких бомбардировщиков до сих пор у меня в ушах стоит.
     К 20 сентября в одном из боев мой брат Александр был ранен в руку и ногу, и командир отправил его с сопровождающим в медсанбат. Я предлагал тоже свои услуги, объяснив начальству, что я его брат и приложу все свои силы для доставки раненого. Но мои слова не возымели действия, и сопровождающим был назначен Михаил из соседней деревни… После войны Михаил рассказывал, как они попали в плен. Вгорячах Александр шел сам, а затем рана дала о себе знать, и он «обездвижился», Михаил же не смог, как он выразился, его «тащить». Так они и оказались у финнов в плену. Когда на второй день пленили остатки нашего полка и пригнали нас в населенный пункт, знакомые ребята сказали мне, что Александра только что увезли куда-то. Больше нам с ним свидеться не пришлось. Позже я слышал от пленных, что брат работал на лесозаготовках у финнов, у него открылись раны, и где-то в одном из   лагерей   на   финской   территории     (наш   располагался   под Петрозаводском) он и кончил свои дни. Пленных-то в лагере содержали хуже собак, в голоде и холоде…

(Николай Басов)

bsnural:
ИЗ РАССКАЗОВ ИВАНА НИКОЛАЕВИЧА (продолжение)

ПЛЕН

Каждый солдат помнит свой первый бой, особенно если он начался с налёта вражеских самолётов, потом в дополнение к нему массированного артиллерийского обстрела, и только после всего этого кошмара показались на горизонте «стальные кузнечики» с редкими, тоже как бы игрушечными, цепями пехоты. А на твоей позиции царит полный хаос: удушливый дым, взрытая земля, пыль, гарь, стоны, крики, словом, настоящий ад, стоящий воочию перед твоими глазами, и трудно поверить, что ты мог уцелеть в этом аду, который по всем статьям ещё не закончился. Предстоит остановить танки, без их прикрытия пехота чувствует себя неуютно, и последнее – сойтись лицом к лицу с пехотой противника. Таким мне и запомнился мой первый бой той ужасной войны, названной Великой Отечественной. На вторые сутки немцы обошли нас и справа, и слева, и, оказавшись в полуокружении, оставшиеся в живых ночью покинули свои позиции.
В плен попадают по-разному. Наше отделение второй роты 1070 полка, а вернее то, что от него осталось, пять человек во главе с сержантом Яркиевым, проплутав всю ночь по лесам и болотам и вконец обессилев, под утро забылось тяжёлым сном в копне свежего сена. Пробуждение же было ужасным, треск выстрелов и радостные крики врага: «Рус, сдавайся». Тут и стало понятно, в какой ловушке мы оказались: копна сена посреди поляны, со всех сторон лес. Оттуда выстрелы и крики. Вчера измотанным до предела боем и блужданием, вымокшим до нитки, нам было не до выбора ночлега и вот она, расплата. От безысходности «засосало под ложечкой» и охватило ощущение чего-то непоправимого.
Все молча ждали решение командира, сержанта Яркиева. А он молчал. Наконец, когда пули вновь стали «клевать» копну, он, тяжело вздохнув, спросил: «Патроны есть?». Каждый озвучил, что у него осталось. Набралось около двух десятков. У меня оставалось три патрона: два для врага, один, последний, – для себя. Но умирать в двадцать два года, ох как не хотелось. «Что будем делать, братцы?», – наконец, последовал ещё один вопрос, которого все и ожидали, и боялись. Каждый понимал, что плена не избежать, но произнести это слово первым не решался. Мне почему-то казалось: если я первым произнесу его, то совершу непоправимое и буду каяться потом всю оставшуюся жизнь.
«Что молчите?» – снова послышался голос Яркиева. Пули фрицев всё ниже и ниже «целовали» копну, а их смех и крики резали уши. А что творилось на душе – описать невозможно. Первым нарушил молчание самый пожилой из нас и самый опытный, воевавший ещё в финскую, солдат Михеев, молчаливый и скрытный, «себе на уме», живущий по принципу – «не высовываться».
– Шибко уж умирать не хочется, командир, из двух зол выбирают меньшее.
– Ещё кто так думает?
Тут мы, не сговариваясь, поддержали все «друга по несчастью».
Стихла стрельба, и мы, побросав оружие, и зачем-то спрятав в копну патроны, будто они нам ещё пригодятся, с поднятыми руками выстроились вокруг копны. Если бы мы только знали, какие муки ожидают нас в плену, что большинство из нас – кто раньше, кто позже – погибнет от истощения или побоев, наверняка бы предпочли умереть здесь сразу, подогрев себя мыслью: «в плен сдаются только предатели». Но человек жив надеждой на лучшее, надеялись и мы…

(Николай Басов)

bsnural:
ИЗ РАССКАЗОВ ИВАНА НИКОЛАЕВИЧА (продолжение)

ШКУРА

     Когда нас выводили из лагеря на работу в Петрозаводск разбирать разрушенные дома, мы отряжали одного бедолагу на поиски еды в еще сохранившихся домах. Однажды отрядили и меня. Дождавшись, когда охранник наш зайдет за угол дома, я отправился на поиски чего-нибудь съестного. Мне повезло, на чердаке одного из домов я нашел бычью шкуру. Но справиться с ней оказалось не так-то просто, сил-то у меня для такого дела было маловато. С грехом пополам я все-таки стащил её с чердака и поволок по улице. Добравшись до того места, с которого начал свой поход, и дождавшись, когда охранник зашел за угол дома, я «рванул», чтобы успеть пересечь улицу и добежать до костра, где обогревались мои собратья по несчастью. Мне казалось, что я лечу как на крыльях, а сам еле тащился. И если бы не мои бедолаги, то вряд ли я успел бы пересечь улочку до возвращения часового. А тот мог и пристрелить меня. Но всё обошлось, мне помогли, и мы разделались со шкурой в мгновение ока, разрезав её на куски и опалив. Потом еще долго жевали её как какое-то лакомство. А она и действительно была для нас лакомством. 

(Николай Басов)

Навигация

[0] Главная страница сообщений

[#] Следующая страница