IV-Судьбы солдатские > - X («Гамбург») военный округ вермахта

Марш смерти в Зандбостель.

(1/15) > >>

Геннадий Кушелев:
"...   
   9. По дороге к Стиксу (Марш смерти).
   
   И вот, настал этот решительный день. Примерно в середине января утром после раздачи хлеба нас согнали на площадь перед зданием кухни, несколько раз пересчитывали, после чего объявили: предстоит пеший переход. Всем, кто не может ходить, у кого больные ноги - перейти и построиться отдельно. По рядам прошел слух: немцы не оставят больных в лагере, отравят или расстреляют. Тем не менее, многие, те, кто явно был не в состоянии ходить из-за ран или болезней, перешли в указанное место. Что стало с ними впоследствии неизвестно. Мне показалось вполне реальным то, что могут сделать немцы с оставшимися в лагере. Они понимают, что когда эти люди попадут после освобождения к своим, то, после подлечивания, они станут в строй и, натерпевшись в плену унижений и оскорблений, мук голода и издевательств, превратятся в отчаянно смелых солдат. К тому же, наши при подобных обстоятельствах поступали так же. Мне рассказывали старослужащие, побывавшие в рейдах в первые годы войны, что пленных, поскольку их невозможно было отправить в свой тыл, расстреливали.
   Долго не мешкая, даже второпях, нас распределили по сотням (десять рядов по десять человек), каждую сотню окружили конвоирами и, подгоняя, повели в сторону от города по широкой, проходящей через редкий сосновый лесок, дороге. Колонна растянулась километра на два, в ней, наверное, насчитывалось две-три тысячи человек. В конце колонны шли англичане, также в окружении конвоя. В отличие от нас, ничего не имевших при себе, кроме котелков и тощих вещмешков, они тащили на себе огромные рюкзаки.
   Тяжелыми рюкзаками, обшитыми телячьими шкурами, были нагружены и наши конвоиры. Сначала они пытались заставить нас тащить эти рюкзаки, но из этого ничего не получилось: прошагав несколько десятков шагов с таким дополнительным грузом, навьюченный им пленный валился с ног. Вскоре немцы добыли где-то, скорее всего - отобрали у поляков, запряженную лошадьми высокую фуру, куда сложили свои вещи и на которую иногда подсаживались отдохнуть.
   Донеслись звуки стрельбы и бомбежки. Обернувшись, я увидел, что над оставленным нами лагерем кружатся советские самолеты-штурмовики, обстреливают его и бомбят. Нашли военный объект!
   Подгоняемые разозленными уставшими конвоирами шли весь день до вечера (пока стемнело), изредка для отдыха останавливаясь и присаживаясь прямо на дорогу в снег. Судя по дорожным указателям, дорога вела по направлению к городу Bromberg (немецкое название польского города Быдгощь). На окраине города нас загнали в здание какого-то цеха, уже остановленного. Но в цеху было тепло, стояли баки с водой.
   Смертельно уставшие и дьявольски голодные, с утра кроме утренней пайки хлеба ничего не ели, повалились на устланный деревянной торцовкой пол.
   Еще затемно нас подняли, выгнали наружу на морозный воздух и стали криками и толчками строить по сотням и по много раз пересчитывать. Я заметил, что снаружи у стен цеха горели небольшие костерки, вокруг них сидели англичане и пили подогретый кофе.
   Погнали дальше голодных и невыспавшихся. На дороге, по которой мы шли, работали немецкие минные команды, явно торопились.
   Немцы, также голодные и уставшие, свое зло срывали на нас, подгоняя ругательствами и прикладами винтовок и автоматов.
   Мне выпало идти где-то около середины колонны. Иногда вдруг в голове колонны раздавались автоматные очереди, колонна останавливалась и после некоторой заминки, двигалась дальше. В стороне от проезжей части валялись трупы убитых пленных.
   Оказывается, на пути колонны оказывалась телега с овощами (турнепс или кормовая свекла), ее окружали изголодавшиеся пленные, разгоняли их автоматными очередями. Передние ряды, успевшие схватить брюкву или турнепс (он по вкусу напоминает редьку), на ходу очищали ее и ели, бросая под ноги очистки, которые, сзади идущие, нагибаясь подхватывали и съедали.
   Иногда впереди колонны сбоку от дороги оказывался бурт присыпанной землей картошки или сахарной свеклы. Происходила свалка: голодные люди бросались к бурту, доставая из продухов их содержание, конвойные сначала пытались разогнать их прикладами и пинками, затем, потеряв терпение, очередями из автоматов. Оставив у обочины несколько трупов и раненых, колонна тащилась дальше. У лежащих раненых оставался один из конвоиров с велосипедом. Через некоторое время далеко позади раздавались автоматные очереди, после чего, отставший конвоир, добив раненых, догонял голову колонны.
   Так, весь день, иногда останавливаясь на непродолжительный привал, валились прямо на дорогу, туда, где стояли. К концу дня остановились у какой-то деревни, нас загнали в огромный сарай, частично заполненный сеном и соломой. Ни пищи ни воды не дали. Мы стали добывать подножный корм. В соломе изредка попадались колоски с зерном: это было наилучшим подарком. Если потереть колос в ладонях, на них останется несколько зерен пшеницы. Еще потереть - с них слетает полова, разжеванные зерна, это питательная сладковатая кашица. На полу сарая - толстый слой пыли. Зачерпнув рукой и пересыпая пыль из ладони в ладонь, дуя в образовавшийся ручеек, также находишь несколько зерен. В слое пыли может найтись и горошина и более крупная вещь - турнепс или свекла.
   Морозная ночь, сено не греет, как в него не зароешься. К утру, невыспавшиеся и замерзшие, выходим, подгоняемые конвоем на построение и бесконечное пересчитывание. В сарае конвойные тщательно прощупывают сено, протыкая его штыками и вилами.
   Так проходит несколько дней. Обессилев без пищи и воды, на дороге остаются лежать те, кто уже не может идти дальше. Их судьба уже всем, в том числе и им самим, хорошо известна: позади слышны автоматные очереди и отставший велосипедист догоняет колонну. Этот фатальный конец заставляет, собрав оставшиеся силы, продолжать плестись дальше.
   На одном из переходов я увидел остатки группы англичан. Куда делись их огромные рюкзаки, их упитанность и "бравый" вид! В обвисших уже грязных шинелях, заросшие и совершенно измученные, они были измождены даже больше, чем мы. Чтобы везти их дальше немцы ожидали какой-то транспорт.
   Через несколько дней пути выдали по буханке хлеба каждому. Не в силах сдержаться, я, как и мой напарник Миша, с которым мы шли все время вместе, съели хлеб в один присест, впервые за много дней почувствовав ощущение сытости. Но его хватило ненадолго..
   Шли дальше от сарая к сараю, рассчитывая только на подножный корм.
   Однажды, сарай, в котором нас разместили, оказался по соседству с загоном для овец. В течение ночи несколько овец были растерзаны, мясо жрали сырым, набили, сколько можно в вещмешки. Сырое мясо не жуется, его валяешь во рту, глотая выделившуюся слюну, пропитанную мясным соком, и неразжеванными оторванные куски. Немцы наутро не стали за это никого наказывать, считая, вероятно, что подкормившиеся таким образом их подопечные дальше пойдут живее.
   При крайне малом количестве грубой пищи кишечник реагировал сокращением позывов к дефекации. По три-четыре дня не ощущая потребности в естественных надобностях, почти всех стал мучить тяжелейший запор. Несмотря на мучительные потуги, окаменевший конец застревал в проходе и не давал завершиться действию. Приходилось прибегать к искусственному расковыриванию. У меня была самодельная алюминиевая ложка, изготовленная еще в Коврове из расплавленного куска алюминиевого кабеля, по форме напоминавшая деревянную, с круглой слегка заостренной на конце ручкой. Нащупав анальное отверстие, я концом ручки ложки расковыривал закаменевший кусок фекалия и с мучительными потугами выдавливал его с кровью, жестоко травмируя проход. В течение 15-20 лет после войны меня все еще мучили приступы жестокого геморроя.
   Некоторые из нас использовали в этих случаях взаимопомощь в такой искусственной дефекации.
   Колонна постепенно уменьшалась: кто-то остался лежать и был расстрелян, кому-то удалось сбежать. Были бы силы, это можно было бы сделать легко. Утомившиеся немцы не в состоянии были обеспечить надежную охрану.
   Не знаю, когда было легче, ночью, замерзая от холода и трясясь в ознобе, пытаясь растирать замерзающие ноги, обернутые в тряпки из ткани, сотканной из бумажных нитей, или днем, шатаясь от усталости, бессилия и одуряю-щего чувства голода.
   Ко всему прочему - стали мучить вши, высасывающие по-следние остатки крови. Бороться с ними было бесполезно. Они покрывали не только одежду и поросшие волосами части тела, но ползали по лицу, поверх одежды, висели на бровях.
   Проходили через маленькие немецкие городки, большие города оставались в стороне. Их названия читались на дорожных указателях, показывающих направление и расстояние до них. Долго я помнил эти названия, теперь сохранились в памяти лишь некоторые: Kohlberg, Teterow, Schweinem?nde, Schneidem?hle, Greifswald, Strahlsund, Rostock...
   Прохожие в городках останавливались, на их лицах читались удивление и брезгливость. Конвойные прогоняли их грубыми окриками. Не удивительно, вид оборванных истощенных обовшивевших людей не мог не вызвать любопытства и омерзения.
   В одном из городков нас загнали в большой сарай перед спиртовым заводом. В бункерах завода сварили картошку, в центре площади поставили наполненную ею телегу, на нее взгромоздился немец, поставив ноги на борта, с вилами в руках. Нас стали прогонять мимо телеги, немец черпал вилами, сколько удавалось ими зацепить, и сбрасывал в подставленные полы шинелей. Кому попадал десяток картофелин, кому - две, немцы, не считаясь с этим, прогоняли дальше. Мне повезло, попало шесть или семь крупных картофелин, сваренных так, что они потрескались, из трещин выглядывала аппетитная крупичатая крахмалистая мякоть. Очистив, съел, но показалось, что мало. В этом же сарае, прямо на бетонном полу легли на ночь. Уже к вечеру в темноте привезли солому и забросали ее в открывшиеся ворота сарая.
   Шел конец января или начало февраля, ночи были моро-зные, хотя днем солнце пригревало, снег таял, образовывая лужи, ноги промокали и замерзали ночью еще больше.
   Настало время, когда я почувствовал, что истекают пос-ледние силы и придет вскоре и моя очередь встречи с авто-матчиком-велосипедистом. Каждое утро, продрогший и уже не чувствующий ног, я с величайшим трудом поднимался и шел, еле переставляя их, как ходули.
   Вступили в густо населенную часть Германии, городки и поселки шли один за другим, да и между ними по дорогам все время шли люди, часто катившие за собой тележки с кладью. Миша, отлично понимавший немецкую речь, сказал, что это - беженцы из разбомбленных немецких городов, лишившиеся крыши над головой и пытающиеся найти временное укрытие у сельских родственников или знакомых. В этих условиях, немцы уже не могли на глазах у своего населения расстреливать отставших, и вслед за колонной тащились несколько нагруженных "доходягами" подвод.
   Количество людей в колонне уменьшилось в несколько раз. Если из Торна вышли 2-3 тысячи, то теперь оставалось не более 500 человек, включая доходяг в телегах. Сколько погибло и расстреляно в пути, скольким удалось сбежать - неизвестно.
   Впоследствии, те, кто уцелел в этом марше, назвали его дорогой к смерти.
   Прошли Росток, устье реки Варны было перегорожено понтонным мостом. На дорожных указателях появился Киль. Неподалеку от него на высоком месте, с которого открывался вид на морское побережье, нас остановили на привал. В стороне от дороги стоял над разожженным костром большой котел, типа среднеазиатского казана, наполненный дымящейся жижей. Оказалось -жидкий суп, сваренный из манной крупы.
   Получив в котелок черпак этого супа, показавшегося мне амброзией, выпил с наслаждением, но чувство голода после этого только обострилось. С наступлением темноты стало видно, как на горизонте полыхают языки пламени, мечутся и перекрещиваются лучи прожекторов, перечеркивают небо трассы зенитной стрельбы. Доносится отдаленный грохот. Это бомбит какой-то крупный город, возможно Киль, авиация союзников.
   И вот, настал день, когда я не смог собрать остатки сил, чтобы подняться на ноги. Подошедшему конвоиру сказал на своем ломаном немецком: "SchiessenSiemir, aberIchkahnnichtweiterlaufen!" (можете меня расстрелять, но я не могу дальше идти). Меня загрузили в повозку к таким же, как и я, доходягам и дальше несколько дней, счет которым потерян, меня уже везли.
   Потеряв силы, я потерял и возможность добывать "подно-жный корм", однако в эти дни немцы раздавали нам по куску хлеба, иногда даже с куском маргарина.
   Конец этого пути я провел, находясь в полузабытье, пери-одами совсем теряя сознание. Последнее, что осталось в памяти от этого этапа пути - погрузка в вагоны, куда нас затаскивали наши же пленные, обессиленные но все еще державшиеся на ногах. Сваливали вповалку на пол вагона живых вперемежку с уже мертвыми.
   Движение вагона и время, которое оно продолжалось сох-ранились в памяти смутно. Находясь в полубессознательном состоянии, я ощущал себя плывущим в каких-то волнах, состоящих из вшей. Они переползали на меня, еще еле живого, с трупов. В конце пути окончательно потерял сознание.
   
   10. Зандбостель. Еще жив!
   
   Первый раз пришел в себя на бетонном полу под струями горячей воды. Второй раз, очевидно, после того, как меня чем-то укололи или дали что-то понюхать, прислоненным к стеклу рентгеновского аппарата, к которому меня пытались приставить два санитара, а я всякий раз сползал на пол.
   И окончательно пришел в себя, обнаружив лежащим голым на нижней полке двухэтажной койки на шинели, прикрытым сверху своим тряпьем.
   Почувствовал даже некоторое блаженство от того, что меня не жрали вши.
   Прежде всего, стал осматривать и ощупывать себя. Обна-ружил, что не могу двигаться. Кости спины болели от жесткого ложа, но повернуться или подоткнуть под себя шинель нет сил. К ногам как будто привязаны пудовые гири, поднять которые нет возможности.
   Руки, также отягощенные неимоверной тяжестью, движутся с огромным напряжением сил.
   Ног по-прежнему не чувствую, ступня правой ноги и пальцы левой - черные, очевидно отмороженные.
   Кто-то сунул мне под нос кусок стекла. В нем я увидел отражение своего лица и не узнал в нем себя.
   В стекле на меня смотрел череп, глазами, провалившимися в ямы глазниц. Вместо носа - узкая полоска хряща, нет ни щек, ни губ, ни подбородка. На костях черепа болтается морщинистая серая кожа.
   Ощупывая себя, убедился, что все тело - голый скелет, на который напялена такая же серая морщинистая кожа, не скрывающая очертаний костей. Вместо "пятой точки" - кости таза с провалом между ними.
   Нога у тазобедренного сустава обхватывается кистью руки так же, как рука у запястья.
   Чувства голода я не испытывал, однако все время хотелось закрыть глаза и вновь провалиться в небытие, я останавливал себя напряжением воли.
   Вокруг себя стал слышать голоса разговаривающих между собой соседей. Они обсуждали в этот момент мое возвращение к жизни. Я подал голос, он тоже был не мой, какой-то хриплый дискант.
   Выяснил, что происходит вокруг меня.
   Попал я в очередной лагерь, Stalag X-B, расположенный у местечка Sandbostel неподалеку от Гамбурга. Этот лагерь был интернациональный, в нем содержались военнопленные, наверное, из всех европейских стран. Был в нем и небольшой блок, предназначенный для русских военнопленных, изолированный ото всех и отличавшийся особо строгим режимом..
   Лагерь этот был, как говорили, единственным, находившимся под непосредственной опекой Международного Красного Креста, который через свое Швейцарское представительство организовал очень хорошо оборудованный госпиталь. Из Швейцарии сюда доставляли медикаменты и перевязочные материалы. Вот в этом госпитале я и оказался.
   Пришли два врача, оба - из военнопленных. Русский во флотской шинели, тот, которого я видел, когда он проводил рентгенологическое обследование, и итальянец, говоривший по-русски, коверкая слова так, что его трудно понять. Это, оказалось, наш палатный врач, его имя Лоренцо Градоли, он из Рима.
   Русский врач, передавая меня на попечение итальянцу, рассказал, что вытащил меня из горы трупов, выгруженных из вагона, увидев, что во мне еще теплится жизнь. После того, как санитары госпиталя провели меня через санитарную обработку, он подробно меня исследовал, результаты исследования внесены в медицинскую карту, оставленную на тумбочке около моей кровати. Сказал, что дальше все зависит от моего желания выжить, шансы на это есть, и ушел.
   Через много лет, кажется в 1977 или 1978 году в журнале "Новый Мир" мне попалась на глаза опубликованная в конце номера мелким шрифтом повесть "Восточные университеты". Ее автор - бывший военный переводчик, служивший после войны в лагере для немецких военнопленных из числа высших офицеров, проходивших "перевоспитание". Лагерь находился в городке, разделенном границей между Латвией и Эстонией, по-эстонски Валк, по-латышски Валга. В госпитале этого лагеря работал бывший морской военный врач, освобожденный из немецкого плена, кото-рый он отбывал в лагере Зандбостель.
   По описанию я сразу узнал моего спасителя. Через редакцию Нового Мира, выяснив адрес автора, я написал ему. Из ответа выяснилось, что это - доктор Дьяков, проживавший в городке Сходня, что под Москвой, умерший за несколько лет перед этим.
   Слишком поздно и случайно я узнал об этом.
   Доктор Градоли с помощью санитара сделал мне перевязку прямо в палате, считая, что таскать меня в операционную опасно.
   Расспрашивая меня, долго пытал, есть ли у меня "Трия сушька". Я никак не мог понять, чего он хочет.
   Тогда он сунул мне под нос немецко-русский словарь, от-крытый на слове " Tryasutscka =Трясучка, лихорадка". Я ответил, что озноба (трясучки) у меня нет, но ощущаю постоянное жжение в груди.
   При перевязке на правой ступне отвалились отмороженные черные пальцы, остались торчать оголенные кости стопы. Доктор сказал, что подождет, если не будет проявляться гангрена, то он не станет ампутировать стопу, она может мне еще пригодиться. Сделал мне внутривенный укол, от которого вдруг стало жарко в горле, и я уснул.
   Разбудили меня тем, что принесли обеденную баланду. Она была нисколько не лучше, чем в прежних лагерях, и я ее выпил даже без аппетита. Вскоре вновь пришел доктор Дьяков в сопровождении, судя по форме, француза. Сказал, что у меня крайняя форма дистрофии, когда желудок не вырабатывает сок, необходимый для переваривания пищи. В то же время, мне необходимы жиры, которых не хватает в лагерном рационе. Француз, пришедший вместе с ним, принес мне банку жира, который мне нужно съесть за два дня. Если желудок справится, и я не умру от голодного поноса, то выздоровление мне обеспечено. Он считает, что шансов выздороветь у меня все же больше.
   Оставив француза около меня, он ушел. Француз оказался французским армянином (второй раз мне встретился армянин из Франции), его, которому я обязан жизнью, я запомнил, как зовут: Месроп Аветисян. Он оказался моим земляком по Ростову: в двадцатых годах он эмигрировал из Ростовского пригорода - Нахичевани во Францию.
   Невольно вспомнились особенности военного быта - культ землячества. Первый же вопрос, который задавали друг другу при встрече солдаты - "откуда ты?".
   Так я обзавелся в лагере "Зандбостель" "богатым" земляком, ему, вслед за доктором Дьяковым, я обязан жизнью."
http://okopka.ru/l/lomonosow_d_b/text_0010.shtml

Геннадий Кушелев:
Один из многих участвовавших в этом Марше Смерти, судьба которых неизвестна:Номер записи    301191963
Фамилия   Мальцев
Имя   Александр
Отчество   Иванович
Дата рождения   __.09.1921
Место рождения   Краснодарский край
Воинское звание   солдат (рядовой)
Лагерный номер   5347
Дата пленения   05.07.1941
Место пленения   Гомель
Лагерь   шталаг I B



http://www.obd-memorial.ru/Image2/filterimage?path=SVS/004/058-0977532-0049/00000550.jpg&id=301191964&id=301191964&id1=fe7be4235564e66e0632bc2b4f6e24ad

Геннадий Кушелев:
"Не ожидал, что старые военные травмы напомнят о себе через 64 года! Заставят вспомнить подробности того, как они были получены.
         Конец января 1945 года (число, увы, не помню). Лагерь военнопленных XX-A в г. Торн (ныне - Торунь), Польша. Ежедневно рабочие команды под усиленным конвоем работают в окрестностях города на рытье окопов и блиндажей, явственно доносится орудийная канонада. В поведении лагерной администрации заметны беспокойство и растерянность.
         В среде военнопленных - тревога и ожидание того, что должно вскоре произойти. Наши войска - на территории Восточной Пруссии, линия фронта неумолимо приближается.
         С одной стороны, обеспокоенность тем, что сделают с нами, когда фронт окажется рядом, с другой стороны, радостное оживление от приближения скорого конца ненавистного плена.
         И настал день, начавшийся ранее обычных 7 часов утра появлением в бараках полицаев и солдат охраны, воплями и прикладами выгонявших население бараков наружу с требованиями взять с собой все свое имущество. Какое "имущество" у "доходяг"- военнопленных? Драная шинель без хлястика, котелок (консервная банка) и ложка итак всегда при себе.
         Согнали всех на плац, построив в плотные шеренги. После, как всегда неоднократного пересчета, какой-то чин лагерной администрации с помошью превродчика, оравшего в мегафон, объявил: предстоит пеший переход. Все те, кто по состоянию здоровья идти не смогут, должны выйти из строя и построиться отдельно в указанном месте.
         Изможденные голодом многие из нас не ощущали себя способными вынести длительный пеший переход по заснеженной дороге в дырявой обуви. Но каждый мог вполне представить себе, что может ждать их при подходе советских войск. Ведь каждый из них после освобождения и подлечивания превратится не только в боеспособного, но и отчаянного, заряженного жаждой мести самотверженного бойца! Не было сомнения в том, что немецкая охрана это отлично понимает и не допустит такого варианта развития событий. Тем не менее, некоторые, мне казалось, что не более 50 человек, покинули наш строй. Что стало с ними, можно лишь догадываться.
         Коменда "марш!", прогнали мимо кухни, где каждому плеснули по ковшу жидкой баланды, выпитой на ходу, и выгнали за ворота лагеря, где началось походное построение: Бегавшие вдоль колонны вооруженные винтовками и автоматами охранники с помощью опять-таки прикладов и палок формировали походные "хундершафты" - группы в 10 рядов по 10 человек, впереди вооруженный конвоир, сзади три и по три с боков, некоторые с собаками на поводках.
         Обратил внимание на то, что в соседней зоне союзников (англичан) тоже идет построение, выстраиваются колонны из пленных с огромными ранцами на спине.
    Раздалась команда, движение началось. Начался беспримерный переход, получивший название "Марш смерти". Подробнее об этом: http://ldb1.narod.ru/simple9.html
         Здесь расскажу лишь о том, чем он закончился для меня, о чем, он теперь мне напоминает.
         Середина или конец февраля 1945 г. (точную дату не помню)
         Оказавшись почти живым в лазарете лагеря Зандбостель, в виде покрытого серой кожей скелета 26 кг весом, я обнаружил, что ступни ног, особенно правой, почернели.
         Вскоре открылись гноящиеся раны, пальцы и часть стопы правой ноги отвалились.
         Заживали эти травмы очень долго. Уже после освобождения я долго лечился в госпиталях, и после этого оставались незаживающие свищи, как говорили врачи "остеомиэлит".
         Это не помешало мне оказаться в строительных войсках и даже решение военно-врачебной комиссии, признавшей меня непригодным к военной службе, не было утверждено в военном округе.
         В конце концов раны зажили, но я с тех пор и по сие дни ношу на правой ноге ватой подложенную повязку в качестве своеобразного протеза.
         В 1947 г. был демобилизован, получил военный билет со странными записями: в строке "принимал ли участие в военных действиях" - не участвовал. "Имеет ли ранения и контузии" -
не имеет.  Служба в Армии зафиксирована лишь строительными батальонами. Однако "с мая по декабрь находился "на излечении в госпиталях", - это отмечено в графе "Особые отметки", где также указано и "находился в плену с 13 января 1944 г. по 29 апреля 1945 г."
         Не странно ли звучит, что солдат, не принимавший участие в боевых действиях, находился в плену?
         С тех пор прошла целая жизнь. Я привых к своему увечью и почти его не ощущал. Ходил в пешие походы по подмосковью, пристрастился к байдарочному туризму и никак не считал себя инвалидом.
         И вот, на 85 году жизни эта старая привычная травма стала донимать меня трудно переносимыми болями.
         Такова "се ля ви", уважаемые господа."

http://lomonosov.livejournal.com/2009/02/03/

Геннадий Кушелев:
Номер записи    301188934
Фамилия   Плюшников
Имя   Александр
Отчество   Дмитриевич
Дата рождения   18.05.1903
Место рождения   Тульская обл., Либагаша
Воинское звание   солдат (рядовой)
Лагерный номер   5349
Дата пленения   26.07.1941
Место пленения   Чаусы
Лагерь   шталаг XX C (312)



http://www.obd-memorial.ru/Image2/filterimage?path=SVS/004/058-0977532-0046/00000590.jpg&id=301188935&id=301188935&id1=8a18d35f8a22ecb6b67ca88c7ad66b71

Геннадий Кушелев:
Ошибочно указанный в ОБД как погибший в день пленения  >:(
Однако судьба его неизвестна, судя лишь по этому документу:

Номер записи    73370962
Фамилия   Вакуленко
Имя   Николай
Отчество   Петрович
Дата рождения   __.__.1920
Место рождения   д. Носовка
Воинское звание   солдат
Лагерный номер   34519
Дата пленения   28.06.1941
Лагерь   шталаг XX А
Судьба   погиб в плену
Дата смерти   28.06.1941
http://www.obd-memorial.ru/Image2/filterimage?path=Z/011/058-0977532-0050/00000511.JPG&id=73370961&id=73370961&id1=06d7f55100c7c81507bd3684792fd0ef
   http://www.obd-memorial.ru/Image2/filterimage?path=Z/011/058-0977532-0050/00000512.JPG&id=73370963&id=73370963&id1=10e8acabf12049006adf766043d895ce

Навигация

[0] Главная страница сообщений

[#] Следующая страница