Форум Поисковых Движений

(http://s019.radikal.ru/i621/1505/54/035096a54ebet.jpg) (http://radikal.ru/fp/3d5b576a4e224513ba71e5d7d1ba2878)

Дата рождения
__.__.1918
Место призыва
Стерлитамакский ГВК, Башкирская АССР, г. Стерлитамак
Дата поступления на службу
__.__.1939
Наименование награды
Медаль «За боевые заслуги»
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
744807
Номер дела ист. информации
688; 29
Архив
ЦАМО

Дата рождения
__.__.1918
Место рождения
Башкирская АССР, г. Стерлитамак
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 2, ящик 2
Номер документа
84
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

     Нас, призывников 1939 года привезли в г.Балашов в формирующуюся дивизию. После прохождения карантина нас распределили по учебным ротам. Я в то время был зачислен в разведывательную роту. Занятия проводились ночами, из нас готовили разведчиков. Впоследствии мы узнали, что нас готовили на финский фронт. После короткого обучения в составе полка было построение, где командование делало осмотр и, убедившись, что мы мало обучены к боевым действиям, нас расформировали.
  В Куйбышеве я был зачислен в полковую школу младших командиров, где я и получил звание командира отделения. Окончив школу, в 1940 г. я был направлен в 117 сд. Командовал дивизией Чернюгов. 240 полком командовал Витушкин. Я попал в 240 полк 1 батальон 1 роту, командовал ротой стройный энергичный душевный человек лейтенант Тумановский.
  Временно меня назначили старшиной, сверхсрочник Михайлов был уволен в запас. Занятия в роте проводились на поле, стрельбище, в казармах. Учили уставы, занимались политзанятиями. Занятия проводил политрук Асеев. Когда я был переведен во взвод, мне дали отделение и назначили помощником командира взвода, а старшиной у нас был Шаповалов (сержант, Алексей Петрович, ранен под М.Зимницей).
  Зимой мы выходили на учения в поле на 5 суток, был призыв "Учись, как на войне!" Мороз достигал 23-37 градусов, дул резкий ветер, в подразделении много было южан, они не терпели холода, некоторые из них пообморозили руки и ноги.
  Так же проводился армейский лыжный кросс на 25 км. Как-то в составе роты мы вышли на Волгу, по команде двинулись по лыжне. Со старта я первым вырвался вперед, обогнал своих ребят. Километров 8 я прошел и упал без памяти. Когда я очнулся, во рту у меня был сахар. Когда я вновь двинулся по лыжне и вот, подходя к финишу, заиграли туш, все захлопали в ладоши и после слышу: "Не наш!" Я выехал на финиш другого подразделения, и потеряла рота из-за моей поспешности 5 баллов. После я узнал, сахар в рот мне сунул командир взвода Клименко (Клеменко).
  В 1941 году в марте и апреле мы занимались строевой подготовкой, готовились к первомайскому параду, который состоялся на площади Куйбышева. Парад принимали наши высшие командиры. С парада мы шли и пели строевые песни. Запевалой у нас был Рыбак - командир отделения.
  В мае мы погрузились в эшелоны и выехали в Тоцкие лагеря. Лагерные палатки были раскинуты в красивой местности, строго по линии, возле каждой палатки красовались клумбы цветов. Горнисты возвещали подъем и отбой. Утром проводились линейки, а вечером строили на вечернюю поверку. Занятия проводились на учебных плацах, учили материальную часть оружия, занимались наводкой, ползали по-пластунски, стреляли боевыми патронами. Обедали мы в столовой, т.е. в летнем здании, штаб наш находился в бараках, там же и проводились политические занятия.
  На занятиях нам говорили о героических сражениях в гражданской войне, о выдающихся военачальниках, о германском фашизме и нашей победе на финском фронте. Материалы освещались с большой ясностью, мы, солдаты воспитывались патриотизму и любви к своей Родине. В лагере проводились боевые учения в составе дивизии, стреляли боевыми снарядами.
  И получился смешной случай. Мы находились в укрытии, когда велась арт/подготовка. Один из осколков отскочил к нам. Красноармеец Шамшурин поднял его, приладил к груди и говорит: "Я награжден крестом." Нас этот случай развеселил, и мы его звали орденоносцем. Занятия действительно проходили приближенно к боевой обстановке.
  Мы так же занимались форсированным маршем. Был организован взвод, в который входил и я, мы бегали 25 км с боевыми стрельбами, т.е. выполняли стрельбу по первой и второй задаче. Время уходило на это 2 часа 40 минут. Наш взвод занял первое место, мы готовились к окружным соревнованиям, но увы...

 Был приказ, погрузиться срочно в эшелоны, с собой мы взяли даже и мишени, пирамиды для оружия, всю мелочь. Впоследствии, она нам не пригодилась. Мы ехали на Чернигов. Политруки проводили беседы, сообщали сводки информбюро, т.к. для нас началась Великая Отечественная война.
  Мы выгрузились в г.Чернигов, двинулись мы в лагеря близ Чернигова, но, не доходя их, подвезли обмундирование, оружие с боеприпасами. Нас одели во все новое, дали медальончики, мы заполнили адреса и сунули его в маленький брючный карман. 
Из полевых кухонь мы получали обед, командиры взводов, рот проверяли наше снаряжение, получили мы 3-х дневный сухой паек, винтовки, гранаты, патроны. Был короткий отдых и после построения мы двинулись в путь. Переход был от Чернигова до Жлобина.
  В пути следования кто-то из бойцов сшиб немецкий самолет мессер-шмидт, по колонне прокатилось громкое "Ура!" .
  Оборону мы заняли под Жлобином 6 июля. Вырыли окопы в полный профиль, работали, спешили залезть в землю. Командир роты сам проверял наши окопы. Командир взвода Клеменко говорил, где и что доделать. Мы, командиры отделений, проверяли свои окопы.
  Я из окопа взглянул на местность: впереди было поле, справа и слева шли шоссейные дороги.
  В середине ночи меня и двух бойцов вызвали в штаб батальона. Стоял там молодой лейтенант, нам сказали, что мы в его распоряжении. Он нам поставил задачу и говорит: "Идем в разведку." Мы выкатились из окопов и последовали за ним. Дошли мы до деревни, залегли в укрытии. Из деревни немцы пускали ракеты. Нам командир приказал обследовать крайний дом, в случае, дать сигнал фонариком. Мы вдвоем поползли к дому, и вдруг, из погреба появилась голова. Мы было бросились на него, а он говорит: "Хлопцы, я свой!" После выяснилось, что он хозяин дома. 
  Он нам сообщил: "В доме находятся немцы: один офицер и два немецких солдата." Я дал сигнал, приползли и остальные. Командир распределил обязанности, т.е. двое из бойцов должны заколоть немецких солдат, а мы двое суем кляп и вяжем немецкого офицера. Все это мы сделали быстро и ,конечно, сильно волновались за исход. За избой двое караулили. Наши бойцы, они следили за часовым, который ходил и проверял этот дом. Они дали нам сигнал, мы вытащили офицера и ползком потащили его на плащ-палатке, а после подняли и повели под руки. Явились мы перед рассветом. Лейтенант отпустил нас в свое подразделение. Мы заняли свои места в окопах. В окопах мы немного вздремнули. Проснувшись, мы увидели впервые немецкие танки, они расположились на выгодном месте, справа и слева по шоссейным дорогам в метрах 100-150, и начали нас обстреливать.
  Одновременно появились и немецкие самолеты. Мы оказались в мешке, на передовой начался переполох: летели брички, колеса, лошади ржали. Наши командиры приказали нам следить за пехотой, но она пока не появлялась. Немцы тщательно нас обрабатывали, штаб батальона был разбомблен. Люди кричали, бежали к мосту. Оборона наша была нарушена. Но мы продолжали следить за противником и ,к сожалению, нам не пришлось по противнику стрелять.
  Прямое попадание в наш окоп. Несколько моих бойцов разбомбило, раненых мы подобрали, перевязали и отправили в медсанбат. Сверху нам командуют "Отход!-Мост будет взорван!".
  Нас осталось 5 человек. Мы, когда вылезли из окопов, видим, лейтенант минометного взвода Топорков лежит без ног. Перед ним командир отделения Поярков. Топорков дает ему пистолет и приказывает пристрелить его. Поярков попросил нас помочь ему. Мы перетянули ему ноги, положили на плащ-палатку и мои ребята и командир отделения Поярков потащили его в медсанбат.
   Слева, когда мы шли, стоял наш танк, там кто-то кричал. Мы втроем вытащили танкиста, ноги одной у него не было, он неистово кричал. А нас бомбят и расстреливают немецкие танки, мы вытащили танкиста за мост, сдали в медсанбат. Вот так мы и приняли первое крещение.
   Очень многих не досчитались: командира взвода Клименко, командира роты Тумановского и многих других командиров и бойцов. Не вернулись к нам, видимо, их не было и в живых.

  Видел я, как Чернюгов вскоре после нас переехал на лодке. Вскоре мы нашли кухню, поели. К нам явились новые командиры. Наш взвод, осталось одно название. Нас скомплектовали, и мы заняли оборону по другую сторону Днепра, окапывались ночью. Но взрыва моста я не слышал, взорвали его или нет, не знаю. Нашей части командовали отход, и мы снова окапывались.
  Один случай. Мы были выставлены в полевой караул, т.е. выползли метров 40-50, окопались и следили за противником. Наша задача была принять бой и отойти в окопы. Немцы перед рассветом вели разведку боем на левом фланге, а перед нами вырисовывалось поле: картофель и лен. По меже полз немец и стрелял из автомата. Стрелял он по левому флангу в сторону нашей обороны. С полевого караула мы еще не снимались, и боец Савченко мне говорит:"Немец, и он так увлекся стрельбой!" Я говорю:"Савченко, ты  лежи, а я поползу!". Подполз метров на 20 по картофельному полю. Немец только приподнялся, я выстрелил, он замолчал. Подползаю к нему, беру у него сумку, автомат и возвращаюсь обратно к Савченко. Он меня поздравляет. Нас сняли с караула, и мы с Савченко начали рассматривать вещи немца. У него были фотографии, карты, анонимный альбом и белье, т.е. ничего такого ценного не было. Автомат и 3 диска у меня взял командир взвода.
   Опять же мы отошли, находясь в лесу, т.е. расположились и ждали приказа, что делать дальше. И вот у нас появилось подозрение, за нами плелся один штатский в галошах, в пальто, в шапке, грязный. Когда мы его спросили, кто он, а он говорит: "У меня жена эвакуировалась , и я иду её искать."
   Но где бы мы ни расположились, от нас летят ракеты, на нас налетает немецкая авиация и бомбит. Начальник штаба приказал его найти и привести. Ребята нашли его и обнаружили у него ракетницу и патроны. Начальник штаба приказал привязать его к березе, прочитал приговор, самолично его расстрелял и повесил приговор у него на груди.
 
   Мы отошли, заняли оборону, но нас постигла неудача, нас обнаружили ,и мы из окружения выходили с боем. Сколько раз мы отходили не помню. Мы шли вдоль железной дороги ,и немцы её очень часто бомбили. Летит самолет и прямо на нас. Мы прилегли. И что случилось: я опомнился на краю воронки. Сколько я лежал, не знаю. Открыл глаза, светло и тихо, но вижу ,по полю идут немцы. Я не могу поднять ни руки, ни ноги. Думаю, что предпринять, слышать ничего не слышу. Мимо меня идут немцы. Я прищурил глаза и вижу, подходит один немец. Хотел было по мне автоматом и раздумал, а я был полузасыпан землей. Он тогда швырнул меня ногой, я покатился в воронку и не докатился, ну с четверть до воды и остановился. Немец выстрелил в меня, но пули не задели меня. Я так и остался лежать до темноты. Ребят, видимо, моих разнесло.
   Все кругом тихо, ночь, я лежу недвижим, что предпринять, не знаю. Я закоченел и стал немного двигаться. Часов через 5 я расшевелился и встал на ноги. Стал вылезать из воронки, полезу вверх, и обратно ползу вниз. А воронка от полутонной бомбы, большая, как бы я ни старался, но все же вылез.
   Не слышу ничего. Пошел к леску, т.е. я остался сам с собою. Через две ночи я вышел в Гомель и тому был счастлив, документы пришиты в гимнастерке, целы. Хочу есть, и сам не знаю где добыть что-нибудь. И опять же счастье: летчики, проверив мои документы, накормили меня гречневой кашей с салом. Я вначале с командирами объяснялся разговором и мимикой, через 2 дня слух ко мне вернулся, и комендант города определил меня в автопульбат. Помылся я в бане, получил новое обмундирование, подлечил фурункулы, которые были на всем теле, и в подразделении автопульбата меня назначили 2-м номером станкового пулемета. И обратно мы заколесили между Рогачевом, Могилевом и Жлобином.
    Внезапными налетами в скрытом месте устанавливали станковые пулеметы и по колонне немцев открывали ураганный пулеметный огонь. Пулеметов в батальоне было 12. Потом мы быстро погружались на машины и ехали в тыл. Но таких выездов было мало. В одном месте нас обстреляла немецкая артиллерия, мы еле выскочили из окружения, с пятью станковыми пулеметами. Под Рогачевом наши войска устроили 3-х эшелонированную оборону (наверное, под М.Зимницей), наши пулеметные расчеты придали стрелковым ротам.

     И вот помню ещё случай:

   В воздухе на своей стороне немцы повесили аэростат (мы называли колбасой). На небе от нашей передовой шло облако и до самого аэростата. И вот наш тупорылый ястребок забрался в эту тучу и внезапным налетом из пушек расстрелял аэростат. С люльки наблюдатели попрыгали на парашютах, а сам аэростат загорелся и задымил черным дымом. Мы бойцы кричали "Ура!" нашему летчику, который вернулся на свой аэродром. Мы воспрянули духом, мы почувствовали гордость и силу, а ведь был тот самолет старого образца, который, как нам объяснили, дает скорость 450 км/час. Да, авиации нашей не видать, а немцы не унимаются ,бомбят и обстреливают на бреющем полете с включенными сиренами. Немецкие танки в этот раз почему-то оказались с тыла и термитными снарядами обстреливали нас.
   В нашей обороне появилось замешательство. Многие наши бойцы стали отходить. Немцы буквально нас окружили, а ведь оборона была сделана в этом месте для того, чтобы оборонять дорогу, по которой шли нам боеприпасы и питание. Не удержалась наша оборона. Когда мы из пулемета обстреливали пехоту противника, к нам влетела мина, ранила моего товарища в руку, ствол нашего пулемета изрядно измяла, он стал не пригоден для дальнейшего пользования. Мы вынули замок, взяли ленты и карабины и пошли в лес.
   В лесу было много бойцов и командиров. Один был капитан стрелковой роты. Ночь мы шли по лесу днем отдыхали. У нас было 3 лейтенанта и один капитан, опять у нас создалась боевая единица, у кого не было винтовок, капитан приказал найти и вернуться в  строй. Положение для нас создалось тяжелое, больше месяца мы оборонялись, а сейчас оказались в окружении.
   Разведка наша, высылаемая в разные концы, сообщала, что везде находятся немцы. Наши командиры решили двигаться по лесу ночами, так, чтобы не дать обнаружить себя, а нас набралось больше 150 человек. На четвертые сутки примерно мы вышли на опушку леса, перед нами деревня, запасов питания у нас не было. Некоторые собирали грибы и всякую лесную дрянь. Командир батальона выбрал нас троих и послал в деревню, набрать хлеба и других продуктов.
   Пошли мы в деревню, жители встретили нас не приветливо. Деревня немцами не занималась. Спрашиваем, где наши части, отвечают, отошли, но хлеба мы набрали 2 мешка и 2 ведра меду, это мы взяли в сельпо, откуда таскали жители. Все, что мы набрали, стаскивали в сени одного большого дома. Вышли мы из дома, вдруг немецкие мотоциклисты едут в деревню. Заметили нас и остановили мотоциклы, стали стрелять. Два солдата устремились к нам, но мы уже были в ботве в тыквенной, которая густо обвивала плетень.   
   Немцы постреляли понизу и верху и ушли. Там, где мы оставили продукты, а этот дом был рядом, поднялся переполох, полетели стекла, поднялся крик. Немцы стали ходить по погребам, где сидели люди, спрятавшись от немцев, и расстреливали и творили, что хотели, кричали  - Яйки, масло! Мы решили сидеть до ночи, а там выйти к своим, но немцы уехали. Мы догадались, что это была разведка.
   Они уехали, мы вышли из укрытия, пошли за продуктами и видим такую картину. Хозяин зажал сердце, сидел в углу мертв, сквозь пальцы сочилась кровь. Женщина обнаженная лежала на койке, пристреленная в лоб, сочилась сукроветь. Она была мертва. Ребенок был зверски разорван на две части, лежало обезображенное мясо. Мы по-мужскому поплакали, забрали все съестное и прибыли в свое подразделение.
   Командир батальона спрашивает, кто стрелял, мы все рассказали. Наши командиры, в которых мы верили, посовещались и решили встретить немцев. После маленького обеда, мы быстро заняли оборону. Дорога шла низом, вдоль дороги кустарник. Мы залегли в нем. У нас были ручные пулеметы, автоматы, гранаты. Немцы шли тихо, видимо уставшие. Они не предполагали, что мы их встретим. Они поравнялись, мы открыли огонь, закидывали гранатами. Бой мы выиграли. Набрали автоматов, питания и отошли из этой деревни в лес. Мы подумывали создать партизанский отряд, но капитан был неумолим.

    Мы прошли еще несколько ночей, и вышли к своим голодные, но с боевым оружием. Нас накормили, дали отдохнуть и зачислили в стрелковую часть, но батальон наш не расформировали. Но плена мы никак не хотели.
   Знал я командира отделения Рыбака, в нашей роте он был лучшим запевалой. Любимая наша песня была: "Ленинград мы не сдадим, красные станицы, речки, моря перейдем, встанем на границе". Да, хороший был парень, весельчак. В Жлобине мы потерялись. Там, где окопалось отделение Рыбака, часто бомбили, где он не знаю. Командир отделения Поярков в минометном взводе был помкомвзвода. Знал Шерстобитова, командира отделения.
   Мои красноармейцы: Звонов, Толстошеев, Альтигов - они погибли в наступлении вторично на Жлобин.
   Командиром батальона был у нас майор Шестацкий, ему в то время было годов 50, но мне это не очень помнится.
   Меня легко ранило. Медсестра меня на автомашине отправила в тыл, где я подлечился и через 3 дня меня выписали. Я вернулся в свою часть, а люди в нашем подразделении были другие.
   Было это так. Мы не окапывались, а быстро заняли оборону на опушке леса. Немцы вели наступление. Я встал за толстую сосну и вижу, метрах в 30 в кустарнике замаскировались немцы в масхалатах. Я сделал выстрел, как вдруг с правой стороны в меня полосонули из автомата. Мне порвало веку, в шее осколки, а в руке и сейчас еще сохранился осколок от разрывной пули. Немцы вторично затрещали из автоматов, и я обратил внимание, на передовой наших нет. Я поспешил в тыл и что же вижу, через маленькую речушку перекинут небольшой мост, на нем образовалась пробка: лошади, орудия, бойцы. Немец эту переправу обстреливал, получился переполох. Мы со связистами пошли ниже, и буквально под ногами у нас упала мина. Его ранило, меня оглушило, но мы перешли речку. Километра через два нас погрузили и отправили в госпиталь, но это было не 1 сентября, а где-то в начале августа. 

   При первой роте в то время пулеметного взвода не было, он был при батальоне, а так же и минометный взвод. Я сначала попал в стрелковую роту, был старшиной, а звание мое командир отделения. Получилось это в лагерях. Мне командир роты приказал построить роту. Я отлично это сделал, и меня сделали заместителем старшины Михайлова. Через полмесяца он ушел в запас, а мне пришлось быть старшиной. Но старшиной я был очень мало, а большинство находился в роте. В то время все же был помкомвзвода и командиром 1 отделения.

   В дивизии у нас выпускалась газета "Ворошиловский стрелок". В этой газете много писалось о моем отделении, там много интересного. Шестацкий был начальником полковой школы и командиром 1 батальона, я его даже на лицо помню. Тумановский в звании лейтенант, носил два кубаря. Бицоев грузин, мл.лейтенант, человечный парень. Политрук Клеменко, всех этих командиров я помню по полковой школе. Помню красноармейца Артемьева Петра, он был в ПФС. Когда я с ним встречался, он все спрашивал, как сходили в атаку и как обороняемся. Жалко нам было оставлять свою землю врагу.

Дата рождения
__.__.1917
Место рождения
Пензенская обл., Тамалинский р-н, д. Гришино
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 2, ящик 32
Номер документа
14
Дата документа
05.02.1988
Автор документа
Министр обороны СССР

  Я 1917 года рождения, имел отсрочку по болезни, и потому призывался в 1939 году. По прибытию в 117 сд 240 сп я был направлен в конную разведку, командир взвода Кузнецов. Потом меня взяли в полковую школу 240 сп. Я её окончил мл.сержантом в 1940г. После окончания меня оставили при школе готовить младших командиров.
  Школа была в г.Куйбышеве. 15 мая 1941г. мы выехали в Тоцкие лагеря. Не успели поставить палатки, по тревоге выстроились и на станцию Тоцк. Нам сказали, что мы совершаем железнодорожные учения. Мы с собой забрали даже станки для наводки. Не доезжая до Чернигова, нас ночью высадили, и мы строем шли за Чернигов около 50 км. Проходили два больших моста. Рек я не помню, переход был ночью. Прибыли в молодой сосновый бор, установили палатки, палатки заставили замаскировать ветками. Учеба продолжалась своим чередом.

  22 июня 1941г. всех подняли по тревоге. Собрали митинг. Поступила команда принять зачеты у курсантов полковой школы. Начальник полковой школы был ст.лейтенант Балабаев А.Я. После расформирования школы меня поставили помощником командира взвода. С этого лесочка через Чернигов и эти мосты до Жлобина мы шли ночью и днем пешком. В строю засыпали на ходу от переутомления. Лошадь была только у командира батальона, а машин не было.
  Пушки тянули на лошадях, дошли до Днепра, нам приказали окапаться, но мало кто окопался, большинство от переутомления заснули. Вечером нас построили и сказали, идем на Бобруйск. Нашей роте приказали идти в боевом охранении. Или вдоль шоссейной дороги развернутым строем. Не доходя первой небольшой деревушки, которая стояла возле дороги. Немец нас впустил, как в чулок, кругом у него была засада, они нас уже ждали. Тут началось наше боевое крещение.
   Был приказ идти врукопашную. Мы их тут много покололи, а пленных некогда было брать, их расстреливали. Заняли эту деревушку, нас тоже осталось мало. Наши наступали сзади нас и правее по черному пару, нам было видно, как немцы их косят, а с левой стороны нас обходили немцы на мотоциклах и бронемашинах. Нам дали команду отходить. При отходе на левом берегу стоял наш бронепоезд за посадками, а мы думали, что немецкий, но увидели на нем звездочку, обрадовались.

   Если бы не бронепоезд, нам бы ни одному не вернуться на правый берег Днепра. Немцы наступали по дороге, на машинах, бронемашинах и мотоциклах, вот тут и дал им прикурить наш бронепоезд. Тут было окружение части наших войск. Потом мы окопались на правом берегу Днепра, немец нас выковыривал из траншей артиллерией и минометами. Мы даже не слышали при таких обстрелах, как бронепоезд оказался на правой стороне Днепра за мостом. Никого там видно не было. Слышно что-то в бронепоезде потрескивает, наверное, боеприпасы. Номера поезда не было видно.

   Нас на правой стороне оказалось очень мало. По-видимому, не нам дали пополнение, а нас другим передали, и мы пошли на Рогачев. Там мы немцев оттеснили, но без рукопашного боя. Потом нас с Рогачевского направления направили на Могилевское направление. Там в ожесточенной схватке я попал под минометный обстрел и был ранен осколком. Меня отправили в полевой госпиталь, я попал в свой 240 сп госпиталь, там мне оказали первую помощь и направили эшелоном. Я попал в госпиталь санатория "Свобода" Курской обл.     
   Переходили через мост, через Днепр, шли в боевом охранении. Не доходя церкви, которая стояла возле дороги, немец сделал засаду по обе стороны дороги. Мы заняли эту церковь и деревушку. Потом их артиллерия стала нас прижимать, тогда была команда отходить.   Нас осталось очень мало, и был подбит наш бронепоезд.

   Это были мои товарищи по полковой коле: Харченко, Ковалев Алексей, Черный. Когда мы делали переход из Чернигова на Жлобин, там на трассе стояли ворота Украина-Белоруссия. Перед воротами или за воротами рядом с дорогой жил отец Алексея Ковалева. Мы с разрешения командира забегали к ним домой, но их дома никого не было.
   С командиром отделения Черным нам пришлось воевать вместе на Бобруйском направлении. Когда мы после штыковой схватки заняли деревню, нас стали отрезать артиллерийским и минометным огнем, я и Черный и старший лейтенант зашли в сени одного из домов. Недалеко разорвался снаряд. Мы трое стоя стояли в дверях, и тогда Черного ранило в ногу в колено осколком.
   Когда мы были в деревне, наши войска справа и много сзади наступали по черному пару. Немцы их очень сильно обстреливали. Нам пришлось снова вступить в бой, но не в рукопашную, а обстреливали противника из своих всех видов оружия. Сержант Черный остался в том дому, где был ранен. Мы далеко оторвались от этого дома , и нам не было возможности попасть в тот дом, где остался сержант Черный. Нам была дана команда "отходить", и больше я о судьбе Черного не знаю.
   Вспоминаю фамилию Абдрахманова. Лейтенант Родионов был командиром моего взвода. После первого боя нас осталось совсем мало. Когда нам дали пополнение или нас присоединили, после этого нас направили на Рогачевское направление. Под Рогачевом было много легче, чем под Бобруйском, здесь уже была наша артиллерия, минометы, в общем все виды оружия, и мы уже не отступали, а наступали, и мы его оттеснили с большими потерями для немцев. Тут много сделали наши командиры, а особенно политработники, они были та там, где самая сложная обстановка, они подавали свои личные примеры в ожесточенных кровопролитных боях, не считались даже со своей жизнью за победу над врагом. Они всегда были с солдатами, а солдат всегда на передовых рубежах.
   После Рогачевской битвы нас направили под Могилев. Мне не удалось много воевать. В первой ожесточенной схватке мы попали под минометный и артиллерийский огонь, и меня там ранило в обе ноги осколками. В медсанбат меня отправил какой-то майор на попутной машине, которая подвозила боеприпасы на передовую. Первую помощь мне оказывали наши медики 240 сп. В госпитале я пролежал 4 месяца.

   Под Рогачевом мы переправлялись через Днепр один раз. Переправлялись мы часть на лодках, часть на плотах, по-видимому, до нас уже кто-то переправлялся, потому что лодки и плоты уже были. Нас артиллерия под Рогачевом поддерживала хорошо и поэтому мы немца заставили отступать, атаки почти не прекращались. Обратно мы перешли примерно часов в 6 дня.
   После переправы на левый берег нас первый раз кормили недалеко от Днепра в лесочке. Ранило меня минами осколками в обе ноги. Оказал мне помощь товарищ. Отправили меня - остановил какой-то майор машину, которая подвозила боеприпасы на передовую, и я попал в свой 240 сп медсанчасть. Там мне сделали обработку ран, перевязали и отправили в какую-то деревню. Мы там находились в сарае, а потом нас посадили в санпоезд.
   По пути нас немецкие самолеты не бомбили, а обстреливали, поезд был вынужден остановиться. Кто мог, выбежал из вагонов в лес, но в основном обошлось благополучно. Я попал в госпиталь.

(http://s017.radikal.ru/i416/1505/be/f9462e093d4ct.jpg) (http://radikal.ru/fp/39fab4d887244e5e93f510f237862793)
Дата рождения
__.__.1919
Место призыва
Миасский РВК, Челябинская обл., Миасский р-н
Воинская часть
395 гв. тсап 3 БелФ
Дата поступления на службу
__.09.1939
Наименование награды
Медаль «За отвагу»
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
686196
Номер дела ист. информации
3584
Архив
ЦАМО


  Я, Борисов Иван Аверьянович 1919 г. рождения, призывался в армию в 1939 году Миасским РВК Челябинской обл. , служил в г.Куйбышеве Чернореченская 8 , 240 сп 117 сд. Командир полка майор Сливченко. Помощник по хоз. части майор Садовский Нач.шиаба капитан Зернов (Жердев?), зам.нач.штаба ст.лейтенант Маслов, командир дивизии Чернюгов. При полку был взвод конных разведчиков, в котором я служил. Командир взвода был Кузнецов Василий Григорьевич.
   В 1941 году были на параде 1-го мая. 5-го мая выехали всей дивизией в Тоцкие лагеря. Это за Бузулуком есть такая станция Тоцкая и село большое Тоцкое и лагеря назывались Тоцкие, на реке Самарке.
   12 июня 1941 года офицеры дивизии своих жен с детьми отправили обратно на зимние квартиры, т.е. в г.Куйбышев, а 15 июня мы покинули лагеря и выехали на запад. Нам говорили командиры, что едем на маневры на Украину.
   21 июня выгрузились под Черниговом ночью, потом своим ходом в сторону Киева. 40 км за Черниговом остановились в лесу , в лагерях пионерских. Нам объявили, что началась война.
  25 июня. И уже 26 июня были заброшены диверсанты бывшие петлюры и немцы в нашей форме. 27 того же месяца ночью снялась вся дивизия и своим ходом Чернигов, Гомель, Жлобин, Рогачев и под Бобруйск. Не доходя 30 км до Бобруйска 6-7 июля вступили в бой, село Сорокино. Но силой не возьмешь, если оружие и техника не та, что у противника. Отошли на Днепр. Жлобин, Рогачев, Гомель.
   1 сентября 1941 г. меня ранил осколком под Щорсом и до сих пор ношу один на 1,5 см возле легких. Лежал в госпитале в Пятигорске. На излечении был 2 месяца, потом на формировку г.Грозный. С начала войны, как вступила наша дивизия и полки в бой, ничего не могу сообщить. Отступления войск и мирных граждан, день в боях, ночь отходим, с рассветом снова бои.


    Хорошо помнится 1939 год 18 октября. Это уже я был определен по службе во взвод разведки полка 240 сп 117 сд конных разведчиков, а 18 октября мой день рождения. Я дневальным был в подразделении. Прибыло пополнение конского состава. Каких в хозчасть, в артиллерию и к нам. Наш взвод пошел принимать лошадей. Распределили, закрепили за каждым. Приходят с уборки, и мне Сторожук Андрей Иосифович, украинец, сосед по койке говорит, он меня называл сибиряком: "Ох, тебе и кинь достался, як Тарас Бульба: шея – во! т.е. длинная, пуза - во!" Одним словом, конь, которого за мной закрепили, никому не понравился. Ну, думаю, сменюсь с наряда завтра, познакомлюсь со своим конем. Утром подъем, строем приходим на конюшню.   
   Помощником командира взвода был старшина Харькевич, требовательный. Подзывает меня и говорит: "Вот Ваш конь, приведите в порядок по уставному!" То есть хвост, гриву, челку и т.д. Товарищи мои надо мной посмеиваются. Вспоминаю отца и его приметы в лошадях, если у лошади голова массивная, как труба (у свиньи), то лошадь только годиться в обоз, бегу нет. Притом, если пах задних ног к животу большой, эта лошадь слабая, т.е. проедет 40 км, и она уже свое тело потеряла. И копыта шляпой для верховой езды не годится, будет засекать, т.е. копытами подсекать ногу об ногу, особенно передними.
   Мне конь достался по заказу. Но у него был один единственный недостаток, который я обнаружил. Через три дня я попадаю в наряд на конюшню, приняли лошадей, сено, овес и т.д. Дневалили я и Панарин Г.В. Не обратил внимание, что мой конь не поедает свою норму овса и сена. На строевую лошади дается овса 6 кг, сена 8 кг, притом я сразу обратил внимание на кал. Поеденный овес в желудке не перерабатывается, почему? Вот тут-то и вспомнил обратно наказ отца. У коня был насос, т.е. верхнее поднебение загнилось и опухоль, зубы заплыли опухолью, притом сзади, как у человека зуб мудрости, а у лошади волчьи зубы. У коня обе щеки были в ранах. Он не мог есть своей нормы овса и сена. Наступило утро, взвод уехал на занятия. Наши лошади остались с нами. Я повел до полкового ветврача подполковника и доложил по уставу о положении коня. Он одобрил мою предусмотрительность . Удалил волчьи зубы, опустил насос, выписал 100 кг отрубей, пока заживут раны. Через две недели дал пробно овса, и дело пошло на поправку. В течение месяца мой конь стал неузнаваемым. Его кличка по паспорту "Натиск", но я называл "Сынок". Копыта стаканом, голова сухая, как бархатом обтянута. Звездочка белая между глаз. Уши всегда в ходу, т.е как стрижет ими. Притом это редкостный  двухрапый, т.е. может 15 км полным галопом проскакать, резких два вдоха и выдоха,и как не бегал. А бег был, что рысью. А галопом, ветер только мог догнать.
   Вот мои воспоминания за коня.   На состязаниях я на нем занял 2 место по дивизии. На рубке лозы я владел 3-мя клинками. Я был отменным наездником. Мог в цирке выступать со своим "Сынком". Он от меня не отставал ни на шаг, а повод за лукой.
   3 раза в день 40 минут уход за конем: почистить, расчесать гриву, хвост, замыть копыта, зачистить раковины копыт. В одну декаду водим в баню зимой. Но летом на природе, река. На уборку коня я без сахара не приходил и кусочка хлеба. И вот наступило нежданное для нас с конем кровавое испытание с фашизмом, о котором я Вам раньше описывал. Большую часть наша дивизия вела оборонительные бои.
   Дело в том, что противник имел большое преимущество и в технике и в вооружении. Если взять, к примеру, у нас на батальон 2 станковых пулемета, а у противника на взвод 2-3, притом у нас винтовки, у них у каждого автоматы, не считая танки, самолеты. В окопах нам в те памятные дни места живого не было от фашистской артиллерии. А у нас во многом был недостаток, особенно в боеприпасах, а со штыком на танк не пойдешь. Наш взвод большую часть выполнял связь между батальонами, а это довольно рискованно, притом самому нужно принимать решение. Дело в том, что в то время у нас не было подвижных радиостанций. А хотя бы и были, по рации не передашь, по телефонному проводу то же, немцы засекут и перехватят все секреты. Поэтому посылали с донесением связным. Вот тут-то и попадали в переплет. Батальон в окопах, а я на открытой местности: мина, снаряд, снайпер. А куда девать коня? Когда головы нельзя поднять, а пакет нужно доставить по назначению. Хорошо, что по близости кустарник или лес.
   И вот, если не изменила память, под Рогачевом, я только приехал из штаба дивизии, ком.полка приказывает, срочно в 3-й батальон пакет. Сверился по карте, место обороны населенный пункт Глушкевичи, и в путь. Проехал лесом, нужно пересечь открытую местность до километра. А конь? Завожу коня в кустарник, наломал веток. Кладу его на бок. Стремя обязательно перебрасываешь через седло, левое - направо, правое налево, укрыл ветками, а сам лесом в сторону от коня. Осматриваю местность, опутываюсь травой с ног до головы и ползком по-пластунски, выбирая рельеф местности. Особенно в таких случаях ориентируемся и проделываем себе маршрут, где больше воронок от снарядов. В случае обстрела воронка - твоя спасительница.
   Вот так доставил я пакет и обратно к своему "Сынку". Подхожу к нему, а он лежит, ждет команды, а в первую очередь сухаря.   

   Коротко, о небольшом эпизоде. Вызывает командира взвода Кузнецова В.Г. комполка Сливченко в штаб, это дело было по Жлобином. Через полчаса приходит командир взвода, построил взвод и вызывает: "Красноармейцы Борисов, Панарин, Рева, Шавхалов и Мухин!" Назначает меня старшим. Подает команду, остальным разойтись. Почему, думаю, такой выбор?
  Дело в том, что наша Родина у всех пятерых не занятая противником, а были случаи, что у некоторых местность была занята, нечего греха таить, поддавались на авантюру немецких листовок, что немец сбрасывал с самолетов уйма. Разложил карту, указал квадрат и место, где нужно было прикрыть левый фланг ниже Днепра, т.е. от Жлобина в 12 км по правую сторону Днепра. Луга, а за ним болото. Немцы могли переправиться и ударить во фланг. Одновременно на основном направлении была оставлена рота для прикрытия пока при отходе. Что такое прикрывать отход?! Помощи не жди ни откуда, пока не отойдет полк на новые рубежи, а с наступлением темноты отходишь.
  А на фронте 1 час считается за сутки. И остается после изнурительных боев из 160 человек 35-40. При том, раненых не бросишь, нужно нести на себе. Спасибо, спасали болота, да леса, а дороги перерезаны немцами. Наша группа в составе 5 человек вышла в указанное место. Пять винтовок и один ручной пулемет Дегтярева и у каждого по 4 гранаты, в общем, слезы. Какой бой, а то и на 30 мин не хватит. Лошадей поставили в укрытие, расположились так, чтобы можно было маневрировать, т.е. менять позицию вдоль Днепра. Это выполнили пулеметчики, чтобы немца завести в заблуждение. Так и получилось. После нашего прибытия часа через полтора, наблюдатель наш сидел на сосне, заметил 2 мотоцикла в нашу сторону. Остановились на берегу, недалеко, руками указали и уехали. Через полчаса видим, примерно до роты пехоты с минометами и надувными лодками. Я подал команду не стрелять. Когда они выехали до середины, вот тут и пошла писать губерня. Немцы с того берега открыли огонь, а что были в лодках, пошли на дно. Мы позицию быстро скрытно сменили, а на наши старые позиции пошел шквал огня минометного. Мы молчим, как только выедут другие, уже на лодках, подвезли гражданские, немцы заставили под оружием, снова открываем сабантуй. И таким образом, скрытой подвижностью наших позиций мы продержали противника до определенного времени и тем самым не дали возможность зайти во фланг прикрывающей роте при отходе полка. При этой небольшой операции у нас из 5 человек только был ранен один Мухин осколком в предплечье.
   Прикрывающая рота отходила самостоятельно, а мы своим курсом на лошадях, лесом, и вышли в пригороде Гомеля во втором часу ночи. А рота вышла позднее, потеряла более половины своего состава. А если бы не мы, им бы, т.е. роте, можно прямо сказать труба.   
   Коротко о моем ранении. В тот памятный день, т.е. 1 сентября, уже после сдачи Гомеля, под Щорсом в лесных массивах, где трудно вести наблюдение, наш ком.взвода Кузнецов В.Г. был оперативным дежурным. Вызывает меня и приказывает, быстро в 3-й батальон с донесением алюр три креста, это значит полный галоп. Я быстро на коня и в путь. Доехал благополучно до опушки леса, так же по-пластунски, правда попал под обстрел, но все обошлось хорошо. Передал конверт. На обратном пути при выходе к лесу, меня противник засек. Я на коня и галопом. Противник открыл огонь из минометной батареи. И вдруг мина попадает в сосну. Разрывает взрывом. Половина сосны диаметром в 12 см вершина, подает на меня и коня. Конь упал, и я вместе с ним, придавленный. Но противник стал бить дальше. Я в горячах ранения не почувствовал. Вылез из-под сосны, отпихнул вершину с коня. Сынок мой встал, правда, был оглушен, это я почувствовал по его поведению. Осмотрел кругом, ран нет, крови не видно. Сделал вывод, его ударило по голове между ушей. А для коня самое уязвимое место. Я быстро на коня и к штабу. Когда доложил что пакет доставлен, я сразу почувствовал головокружение , и земля ушла из-под моих ног. Я упал, и из сапога полилась кровь. Меня подхватил Панарин, перевязали. И тут на счастье гражданские на подводах везли раненых, и меня в полевой госпиталь.
   Потом в г.Конотоп, обработали рану и на поезд. И в госпиталь в Пятигорск. А коня моего сразу забрал командир взвода Кузнецов В.Г. Попрощался я с конем, поцеловал, как родного сына мать прощается. Когда поехал, конь заржал и рвался за мной. Конь у командира взвода по кличке "Союзник" отличался внешним видом, тем, что у него передние и задние ноги по бабки были белые, сам был масти карией. Но по бегу и резвости он моему коню был не товарищ. Вот почему он приказал своему коневоду переседлать свое седло на моего коня.
   Слышал, что противник разбомбил пути, а впоследствии и сам бронепоезд, но лично своими глазами не видел.

   Нужны были железные нервы, мужество, а особенно выносливость. День в боях, а ночь работы до утра. Дождь, снег мокрый, грязь, а вдобавок нужно и коня покормить и для коня скорее выкопать, а потом для себя. А в уличных боях, особенно в городе, каждый дом, окно все под обстрелом. Спали на ходу. Ночь пройдешь 30-40 км, окопы вырыл, а немец уже догнал. На рассвете обратно бой.
   Вспомнилось мне, как под М.Зимницей колючую проволоку доставляли. На поводе нельзя, стук колес противник засечет. Нашли выход. Две березовые ветки по 5 метров, концы связывали, за заднюю луку привязывали. 2 мотка закрепляли, и получается волокуша. Ни шуму, ни стуку, а лошадям копыта обматывали тряпками.
   Хорошо я помню эту оборону. Нашел бы ту сосну, что меня с конем спасла. Самолет за мной "мессер" гонялся, а я за сосной маневрировал. Он в 1941г. за одним человеком гонялся.
    Харькевич 1914 года, был призван, как переменный состав, на 3 месяца, а тут война и его направили в один из батальонов старшиной.
 Противник наступал силой до 3-х дивизий, противник старался заходить во фланги, в сторону от Рогачева, Бахмач, Конотоп, а, начиная от Конотопа, в сторону Чернигова и вплоть до Киева. Болото и пойма мокрый мешок, притом танковая дивизия "Мертвая Голова", не считая самолеты. А после Десны и Днепра закрепиться негде, кругом лесные массивы, никакого кругозора, а противник старался взять основные дороги. Вот и получилось, что нашей 117 сд сделал мокрый мешок: тылы разбил, а основные силы остались без боеприпасов и продовольствия, а подкрепления не было.
   Начальник разведки по званию был капитан. Когда меня ранило, майор Сливченко подошел ко мне и сказал: "Ну, прощай, наш боевой товарищ, трудно сказать, что ты с нами увидишься!"
   Начштаба был Зернов, помощник Маслов ст.л-т, перевязывал меня Панарин Григорий Власович. Сторожук Андрей Осипович из Винницкой обл. село Коровье. У него была кобылица Кама. Когда меня ранило, он был цел и невредим.
   Время было очень тяжелое. Гражданские эвакуировались со скотом, шли в леса, города и села горели. Хлеб по приказу поджигали по полям, чтобы врагу не досталось. Немец воспользовался и этим случаем, переодевался в гражданское ,и вместе с жителями отходил, и корректировал огонь и вызывал самолеты. Были случаи, что связных прибирал к рукам, нужны данные, тем более за фронтом, связь между дивизией и полками, от каждого полка связной в дивизии. Без связи с полками командир дивизии бессилен, слепой.
   Мне приходилось и в батальоны и между полками соседними и дивизией. Штабы часто свое место меняли. Под обстрелом, ночью, я был и солдат и командир над собой, мне помощи не от кого ждать, дороги под обстрелом, бомбежка, приходилось окольными путями, день или ночь, приказ есть приказ.
   Я родиной с Урала, а были случаи, в семье не без урода, пошлют в батальон, а он до немца. От меня зависело многое, что в дивизии и в полку.
   О награждении Кузнецова В.М. я лично ни от кого не слышал. Я день и ночь всегда находился в разъезде, даже порой коня кормил на ходу, а сам сухарь в зубы, где искать старшину, а коню повесишь торбу, и он на ходу идет и жуется, а за себя и думать не приходилось: день в боях, а ночь отходим.
   Тов. Кузнецов к каждому бойцу был справедлив, имел подход, никогда голоса не повысит, но чувствовалась его требовательность, и бойцы нашего взвода все его уважали. Он закончил Тамбовское кав. училище и вышел в звании лейтенант. Я не раз был у него на квартире, я помогал ему дров на зиму заготовить, он жил при вокзальной площади. Он меня уважал за то, что я хорошо разбирался в хозяйственных вопросах, он меня всегда спрашивал. У него жена Шура и сын 1,5 года, как началась война.


   Уже шла война в Финляндии, несмотря на морозы, вся дивизия дни и ночи занималась в поле и в лесных массивах в верховьях Волги на левом берегу в 30-40 км от Куйбышева. Нам были выданы теплые вещи: теплое белье, подшлемник, ватные брюки, фуфайка, валенки. 
   117 сд разбили на две группы условно: красных и противника. Днем были занятия с боевыми стрельбами со всех видов оружия. И вот получили отбой. Наш штаб 240 сп расположился в гуще леса. Натянули палатку, замаскировали под снег. Мои товарищи по службе попали в наряд по охране штаба от противника. А мне выпала доля за полкилометра от штаба в сторону севера, в секрет. 
   Придерживаться всем правилам военного времени. Получил я пропуск и отзыв и на пост. Оперативным дежурным был наш командир взвода Кузнецов В.Г. Выбрал я засаду по-таежному. Пошел снежок. Слышу взлет птицы ночной, совы, значит кто-то спугнул, будь внимателен. В мою сторону продвигался с осторожностью в форме противника капитан саперной роты 555 арт.полка. Пропустил, прыжок, и противник разоружен и доставлен в штаб нашего полка. Капитан был вооружен пистолетом ТТ,я его забрал.
   Когда ввели пленника в штаб, я доложил комполка майору Сливченко в присутствии всего штаба и нашего командира взвода Кузнецова В.Г. Каково было торжество в штабе, а особенно нашего командира взвода. Передал я пистолет командиру полка с докладом: "Боевой заряженный ". По возвращению в расположение полка через 2 дня меня отправили учиться в школу в Чапаевск в отдельный разведывательный батальон на младшего командира отделения. В конце апреля 1941г. вернулся в свой полк, взвод к своему "сынку". Сколько у нас с ним было радости! Сторожук в шутку сказал:"Вот встретились родичи"
   А потом 1 мая парад, Тоцкие лагеря.

  12 июня в путь и война. Баев одно время подменял нашего командира взвода Кузнецова В., когда он был в отпуску. Рост 1,57 , по национальности осетин, по званию младший лейтенант. Занимались в конном строю и на манеже. Конь Союзник у командира взвода Кузнецова был карий масти, рост 1.65, передние и задние ноги в белых носочках. По-кавалерийски каждый всадник подгоняет стремя у седла на вытянутую руку. Если всадник встанет на стремя, то между всадником и седлом должна проходить рука, чтобы всадник мог облегчиться, когда конь идет рысью. У Баева ноги были короткие, невольно улыбались, когда он садился на коня, но он сам краснел и ощущал неловкость за себя. Он был помощником командира хоз.роты, тыловик.

   В пути следования от коней не отходили ни на шаг, с конями ехали и кормили. Не доезжая до конечной станции за сутки, помнится, завезли нас в песчаный карьер, одна путь тупик. Сделали выводку лошадей, проминку, т.к. ноги отекли, опухли. Притом вагоны малые двухосные, закачивало лошадей. Когда выгрузились под Черниговом, двигались в походном порядке, наш взвод был в головном дозоре полка под командованием В.Г.Кузнецова, мы же выполняли обязанности связных.
   Штатных связных при штабе не было. У командира полка Сливченко коноводом был Панарин Г.В., у начальника штаба - Коваль Иван Петрович (с Полтавщины), у пом. нач.штаба коноводом был Рева Иван Карпович (с Донбаса).
   Когда меня ранило, они все были в живых, Кузнецов В.Г. был оперативным дежурным при штабе полка под селом Сорокино во время боя. Я хорошо запомнил, ему пулей разрывной у левого сапога каблук вырвало, но ногу не повредило. Немец на левом фланге наступал, т.е. Сорокино, силой батальона при поддержке артиллерии, минометов и авиации, так же и под Рогачевом.
   Сорокино оставили на третьи сутки. Противник ударил на Рогачев, этим самым завладел дамбой и мостом Жлобина. Сделали перегруппировку и противника с Рогачева выбили и держали неделю, но явно силы неравны. Наш личный состав поредел, а подкрепления нет, пришлось оставить и Рогачев. Нервы и мужество солдат всю бомбежку и арт.подготовку противника вынесло с презрением, но у нас явно в то время с вооружением дело обстояло плохо. Даже во время переправы не было зениток. Беженцы, армия и все в одном потоке, тысячи.
   Наш взвод переправлялся вплавь с лошадьми ниже переправы, и все обошлось благополучно. Огонь противника был сосредоточен по переправе плюс авиация, много ушло под воду. Отдали жизнь бессмысленно войска. Можно было отвести в ночное время, но не среди белого дня, а солдат расплачивается кровью. 
   Полк весь день находился в бою. Боевой состав поредел, а с наступлением темноты оставили заслон до батальона. А в ночное время эвакуировали раненых, тылы и лесными дорогами ушли за Десну и заняли оборону. А батальон, что прикрывал отход, вышел в наше расположение обороны на третьи сутки. Вынесли раненых, но погибшим, вечная слава. Я бы  сказал, как солдат: "Никто им не положит на могилу горсть земли или букет цветов". Не было время для почестей, прикопал и все, предал просто земле, а потом сообщают домой "без вести пропавший".
   Я в это время находился на правом фланге в заслоне для того, чтобы противник не зашел и не ударил нашему полку во время отхода.
В заслоне была рота 2-го батальона, а мы вдвоем, как связные от штаба. Расстояния большие, пешему не под силу.

   Когда Панарин Г.В. поехал в отпуск домой, я за него подавал коня майору Сливченко, т.е. командиру полка. Я лично был связан со штабом полка, а где штаб, там и командир полка.
   Панарин меня перевязал, а Сливченко положил руку мне на плечо и сказал: "Прощай боевой солдат, трудно сказать, чтобы нам пришлось еще увидеться."
   Меня положили на подводу и увезли. Донесение 1-го сентября я доставил от капитана Жердева (наверное Фетисова - прим.), рост 2.15, за что его и называли Петром Первым. У него была поговорка, как в бой идти: "Ну, с богом, сынки мои." Каску не носил, ни пуле, ни снаряду не кланялся, в бой шел только в полный роит.
   В орб были легкие танки БТ-7 и БТ-12 и бронемашины, но они остались все за Десной (Днепром). Переправа была разбита, а солдаты вплавь. Я под обстрелом со своим конем переплывал, сам в воду и держался за стремя, иначе нельзя.

Дата рождения
__.__.1908
Место рождения
Пензенская обл., Нижне-Ломовский р-н, д. Мокрый Личкас
Дата и место призыва
__.07.1941 Пролетарский РВК, Куйбышевская обл., г. Куйбышев, Пролетарский р-н
Последнее место службы
ППС 405 п/я 52/19
Дата выбытия
__.11.1941
Причина выбытия
пропал без вести
Источник информации
ЦАМО

 
(http://s018.radikal.ru/i522/1505/d0/173ecab31e78t.jpg) (http://radikal.ru/fp/9ae67225e1334b86841af44a29341361)

(http://s019.radikal.ru/i626/1505/fc/9056eed8a050t.jpg) (http://radikal.ru/fp/b23f78777ea449bebba2602950f32e7e)

Дата рождения
__.__.1921
Место рождения
Татарская АССР, Лаишевский р-н, д. Епанчино
Наименование награды
Орден Отечественной войны I степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 6, ящик 23
Номер документа
195
Дата документа
23.12.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

   

   13 июня 1941г. наш 240 сп погрузился на поезд и выехал из Тоцких лагерей. В пути всех интересовала причина выезда. Разные были догадки: общевойсковые учения, железнодорожные учения, помощь революции в какой-то стране, война с фашистами. Но мы не сомневались в одном, что скоро должна быть война, слишком много и громко говорили об этом в последние дни, кроме того, мы знали о некоторых военных перевозках с востока на запад.
   19 июня выгрузились, не доезжая г.Чернигова километра 2-4. Три дня пробыли там в лесу, в какой-то степени соблюдая маскировку. Утром 22 июня построились в колонны поротно и походным маршем направились в Ворошиловские лагеря, что южнее Чернигова у реки Десна. В пути встретился офицер из штаба дивизии, который сообщил, что сегодня утром на нас напала фашистская Германия.
   Начали двигаться рассредоточенно. Высоко над нами пролетали разведывательные самолеты противника. Прибыв в лагерь, натянули палатки, вырыли траншеи на случай нападения с воздуха. Нам выдали все необходимое для боевых действий: винтовку, патроны, гранаты, саперную лопатку, противогаз, каску, индивидуальный пакет, медальон и т.д.
     Наш полк боевые действия начал со 2 июля в районе узловой жел.дор. станции Жлобин.
   Через нас пролетали немецкие бомбардировщики на бомбежку советских городов. Противник начал забрасывать диверсионные группы. Мы в районе своей дислокации несколько раз прочесывали лес в поисках диверсантов. Но обнаружить их не удалось.
   Через несколько дней так же пешим строем отправились в Белоруссию. Преодолев более 200 км, наша 4-я рота 3 июля прибыла на ж.д.станцию Жлобин.
     Город был почти пустой, мирного населения было очень мало. День пробыли там, после многодневного марша немного отдохнули, а вечером отправились навстречу врагу. Мы прибыли сюда на один или два дня позже других подразделений полка, которые уже были на передовой.
   Примерно в 8-10 км западнее г.Жлобин на низине окопались. Командир роты и политрук обошли окопы бойцов, беседовали, поднимали настроение, ставили задачу. Политрук рассказал о положении на фронтах, он пытался объяснить нам причину отступления, может быть даже непонятную самому. Говорил о единстве и дружбе советских народов, как о непобедимой силе. Говорил о смелости и храбрости в бою, о необходимости стоять стойко, если нужно, не жалея жизни. В любой обстановке и в походе и в бою и на отдыхе политрук находился среди бойцов, словом и личным примером вдохновлял бойцов на подвиги. Мы видели в нем авторитетного партийного руководителя, заботящегося о людях, внимательного и справедливого.
   Впервые мы легли спать в боевой обстановке в окопах. Красивая была эта ложбинка . Впереди небольшая возвышенность, справа прямая дорога Жлобин-Бобруйск, слева недалеко виднелось белорусское село. Кругом зелено, вечерний закат. Я, любуясь красотой природы, вспомнил свой родной Татарстан, родную деревню Епанчино, красавицу Волгу, луга, леса, родных, близких, товарищей, свою школу. А ведь впереди война.
   В 1-1,5 км от нас за возвышенностью проходил наш передний край. Но настроение у нас было хорошее. Все горели желанием, как можно скорее разгромить вероломного врага, а потом изгнать его из нашей территории. Показать фашистам русскую смелость и отвагу. Все рвались в бой.
   Рота расположилась на низине, напротив нас на шоссейке был небольшой мост. Мы были во втором эшелоне. Впереди 500-1000 м от нас была возвышенность. За возвышенностью была слышна стрельба.
   Ночь перед боем. Июльская ночь коротка, а на фронте она еще короче. Некоторые бойцы и не успели вздремнуть, как занялась утренняя заря. А тут и подъем по тревоге. Небольшой бросок, и мы на передовой.
   Утром двинулись за возвышенность, отбивать атаку наступающего противника. Противник начал атаку. Отбиваем одну атаку, другую. Переходим в контратаку. Нас не поддерживают ни танки ,ни авиация. Но никто и не думает отступать. 4 рота, как и другие подразделения, дралась храбро и мужественно.
   Мы хорошо знали своего командира роты, участника финских боев, недавно призванного из запаса старшего лейтенанта Логинова, как смелого, преданного Родине. В самый жаркий момент боя он поднялся во весь рост с пистолетом в правой руке и словами"За Родину! За Сталина !Вперед!" повел нас на близко подошедшего врага. В этом бою он дрался, как настоящий коммунист. Погиб, как герой, показав пример геройства еще не обстрелянным бойцам. Действуя умело и храбро, наши бойцы истребили немало солдат и офицеров противника. Но силы были слишком неравные. Позднее противник нас обошел и окружил. Многим оставшимся в строю удалось вырваться из этого окружения
     К концу дня рота отошла на станцию Жлобин и по железнодорожному мосту, который к этому времени был цел и невредим, переправилась через Днепр. К утру следующего дня все бойцы подразделения, оставшиеся в строю, собрались в лесу недалеко от реки. Из 90 человек личного состава в строю осталось 17. Все командиры погибли. В лесу простояли примерно до 9-10 июля.
   После неудачного боевого крещения наш полк отвели в Буда-Кошелево на формирование. Получив пополнение личного состава, транспорта, материальной части, 9 июля снова вступили в бой в районе г.Рогачева.
   Сначала оборонялись, а с 13 июля начали наступательные операции в Бобруйском направлении. В эти дни здесь немецким войскам впервые пришлось отступить. Наша рота продвинулась на 3 км, полк на 7км. Несколько позднее севернее нас в районе г.Быхова противник форсировал реку Днепр, стал угрожать шоссе Москва-Брест.
   С 13 июля начались наступательные действия нашей 21 армии в направлении на Бобруйск. В этой операции 4 рота принимала участие с самого начала, продвинулась на 3 км. Но там была не долго, Днепр не форсировала. Вскоре нас с Рогачевского участка перебросили дальше на север в направлении окруженного г.Могилева. На этом участке полк был около 4-х недель. В начале этого периода немцы удерживали инициативу в своих руках. Наши подразделения то же упорно сопротивлялись. Вели как оборонительные, так и наступательные операции. В дальнейшем, все попытки врага развить наступление встречали упорное сопротивление. К концу июля он от этих операций совсем отказался.
   Как немцы, так и мы перешли к обороне. Наша рота заняла оборону юго-восточнее Нов.Быхова недалеко от Журавичей на самом правом фланге 21 армии. Дальше начиналась оборона соседней армии. Помню, между нашей ротой и соседней армией был небольшой участок, не обеспеченный обороной. Командир роты требовал от бойцов самого внимательного наблюдения за этим участком. Туда на ночь посылали боевое охранение. Дни оборот на этих участках мало похожи были на военное время.
   Немцы вели себя очень пассивно, не "мешали нашей спокойной жизни, открытому и свободному передвижению на переднем крае". За весь двухнедельный период этой обороны они предприняли только одну атаку с небольшой артподготовкой. Атака нами была отбита.   
   23 июля нашу 117 сд перевели туда. В первые дни дивизия наступала. Потом положение стабилизировалось, бои происходили с переменными успехами, а с последних чисел июля наступило временное затишье.
   Наша рота заняла оборону в районе райцентра Журавичи на самом правом фланге 21 армии. Помню, между нашей ротой и соседней армией был небольшой участок, не обеспеченный обороной. Туда на ночь выставлялось боевое охранение. Командир роты всегда требовал от нас самого внимательного наблюдения за этим участком.. Помню так же в одну из ночей здесь пропал один красноармеец нашей роты - увели его разведчики врага.
   Как известно, 8 августа 2-я армия немцев перешла в наступление на участке нашего правого соседа и начала продвигаться на юг.
     До середины августа мы продолжали занимать свою позицию, которая оказалась на самом северном конце образовавшегося коридора между Днепром и наступающими частями 2 армии противника. К концу первой половины августа немцы это полуокружение замкнули. 
   Нам пришлось оставить свою позицию и двигаться на соединение со своими. Путь оказался удачным. В течение нескольких дней нам удалось организованно, в составе всех боевых подразделений полка, почти без потерь выйти из этого окружения и присоединиться к своим.
   Стоим в обороне у г.Журавичи. С утра немцы поднимают в воздух аэростат и до вечера наблюдают за нами. Все происходящее на нашей передней линии противнику как на ладони, все видно. Попытки с земли и с воздуха сбить его не увенчались успехом. Эта "колбаса" висела низко и хорошо охранялась плотным огнем зениток.
     В одно утро из-за туч появился наш Ан-2, смело подлетел к аэростату и с близкого расстояния сбил его. Пока немецкие зенитки открыли огонь, он успел улететь. В окопах прогремело дружное "Ура!". Больше перед нами в воздухе аэростат не появлялся.
   Утром 13 августа проснулся рано. Сияло яркое августовское солнце. Было с утра душно. Вышел из окопа, смотрел в сторону противника. Два немца стояли у окопов что-то рассуждали, третий куда-то побежал, по переднему краю прошли еще двое, недалеко проехал мотоцикл. Такое же, но очень осторожное движение происходило и по нашему переднему краю. Ни единого выстрела. Молчит противник, молчим и мы.
   После завтрака подошел к командиру роты, отпросился сходить в тыл полка на почту. Нужно было отправить домой ненужные документы, деньги. "Война затянулась, нет смысла носить их с собой"-подумал я. Солдату собираться не надо, у него всегда все с собой. Взял винтовку и зашагал в тыл. Успел пройти не более 150 м, противник начал артподготовку по нашему переднему краю. Я оказался среди сотни разрывов снарядов и мин. Посмотрел вокруг, укрытий не было, спасаться негде. Пробежав еще метров 50, благополучно вышел из зоны артобстрела, пошел дальше.
   Это было началом наступления противника на нашем участке. Мы знали, что правее нас он еще 8 августа начал успешные наступательные действия, продвигался на юг в наш тыл, угрожая окружением. А сегодня и наша дивизия вынуждена была оставить свои позиции, начала отступать.
   Шел не спеша, после месячной окопной жизни отвлёкся, расслабился, чувствовал себя, как на прогулке. Иду по поляне, кругом лес, цветы, зеленая трава. Дышится свободно, настроение хорошее. Мой покой был нарушен еле слышным гулом моторов. Он становился все сильнее, а потом в воздухе появились тройка немецких истребителей. Вот один мессер пошел на снижение на поляну. На кого же он, думаю, хочет нападать? Ведь на поляне кроме меня никого нет. А он оказывается на прицеле держит меня. Слишком великая честь. Два раза прострочил из крупнокалиберного пулемета, но пули пробарабанили рядом со мной, мимо цели.
   На другой день я присоединился к своим, но здесь меня не ждали, я уже был занесен в список убитых, хорошо, что не успели отправить в штаб, вычеркнули.
   Дивизия в первый же день боев противником была расчленена. Отходила частями. Наш 2-й батальон двигался самостоятельно с короткими остановками. Мы двигались на юг, надеясь на скорый выход из под угрозы окружения, почти не встречаясь с противником. Но и на второй и на третий день противник следовал за нами по пятам.
   19 августа около 10 часов утра остановились на лесной поляне, недалеко от какой-то станции ж.д. Гомель-Жлобин на короткий привал. Мы все усталые, грязные, не бритые. За последние сутки почти не отдыхали. Поэтому, как только остановились, многие тут же уснули.
   Плохо было с боеприпасами, продуктами. Тылы от нас оторвались. Сначала питались за счет неприкосновенного запаса, имеющегося у каждого в вещмешке, но он через 1-2 дня был съеден. Так что за последние дни голодали. Правда, когда мы проходили через населенные пункты, население прямо у дороги угощало нас пирогами, хлебом, молоком, квасом, холодной водой. Но мы в деревни почти не заходили. Некоторые из них уже были заняты немцами.
   На этой остановке нас ждал горячий завтрак, его приготовили на походной кухне, которая вечером вместе с повозкой с продуктами присоединились к нам. Но не успел повар раздать его и половине личного состава, как на станции началась стрельба. Разведка установила, что больше здесь оставаться нельзя. Пришлось так и не позавтракав, следовать дальше. Не пересекая жел/дорогу, повернули на восток в сторону Гомеля.
      В конце выхода утром 19 августа 1941г. мы дошли до железнодорожного пути Гомель-Жлобин, но не пересекли его, повернули на восток в сторону Гомеля. В этот день после обеда встретили генерала. Он нас ознакомил с обстановкой и поставил перед нами задачу. 
   Согласно поставленной задаче, мы заняли два населенных пункта, а при входе в третий встретили сильное сопротивление противника. Село нам не удалось занять. Вечером, отойдя от этого села на 1,5-2 км, выбрали удобную позицию, окопались. Окопались и остальные подразделения нашего полка. С нами рядом заняли оборону и другие подошедшие части.
   Враг нас здесь не ждал. В течение дня продвигались, не встречая сопротивления. Первое село заняли почти без боя. Потом уже к вечеру двинулись атаковать следующее село, расстояние между которыми было примерно 5-6 км. Перед этим селом начиналась болотистая местность. Видно было, что здесь до войны добывали торф.
   Примерно в километре перед селом узкое длинное болотистое озеро. Берега его обросли тальником и камышом. Через неглубокий участок перешли озеро вброд, пошли на село. Противник нас за 300-400 метров встретил ураганным огнем. Мы сначала короткими перебежками, а потом, встав во весь рост, с криком "Ура!" бросились в атаку.
   Дело дошло до рукопашной схватки. Однако, метрах в 25-30 от села вынуждены были лечь, окопаться. От усиленного огня противника голову поднять нельзя было. С наступлением темноты полк отошел. Выбрав удобную позицию, заняли оборону, с нами рядом заняли оборону другие подошедшие части.
   В этом бою противник нас превосходил в силе. Наша позиция была невыгодной - местность была ровной, открытой. Ладно еще, нам помогли сумерки. Мы не имели возможности подавить огневые точки противника, нас не поддерживала ни артиллерия, ни минометы, их не было. После изнурительного 6-дневного похода предприняли мы этот бой. Но моральный дух у нас был высокий, никто не жаловался, не хныкал. В бою показали выдержку, смелость, отвагу.
   На другой день меня разбудил гул вражеских бомбардировщиков, они пролетали над нами по направлению к Гомелю. Утро было солнечное безоблачное. Позавтракали, я стал наблюдать за поведением противника. В селе догорали зажжённые немцами на ночь дома.   
   На переднем крае было тихо, только изредка перекликались пулеметы короткими очередями. Не было заметно, что там готовились к наступлению, и мы приготовились к бою.
   Я еще не знал, что сегодняшний день, 20 августа 1941 года, для меня будет необычно трудным и самым опасным днем за все 4 года войны.
   С самого утра гитлеровцы пошли в атаку. Отбили. Второй раз перешли в атаку более значительными силами, чем утром (батальон). Мы успешно отбивали все атаки противника. Наша позиция была удобной для обороны, отсюда хорошо простреливались все подступы. Противник проявлял особую активность на участках соседей слева и справа.
   К обеду правый фланг нашей обороны был прорван. Вскоре там появились вражеские кавалеристы, они с обнаженными саблями, с автоматами наперевес устремились в наш тыл. Не лучше было положение и нашего соседа слева. От нас было видно, как они отступают.
   Таким образом, мы остались на дне небольшого мешка. Наша рота тоже начала отходить. В этот момент я получил ранение в обе ноги. Ноги сразу отяжелели, я дальше двигаться не мог, рассчитывать на помощь товарищей не приходилось. Они отходили с боями, меня не замечали.
   Не реагируя ни на что, стал думать о пути спасения. За эти считанные минуты я оказался на нейтральной зоне между воюющими сторонами. Увидев двигающихся на меня немцев, сильно испугался, только не плен, думал я. Пересилив боль, начал отходить ползком. Где ползком, где на четвереньках дошел до окраины села, где оборонялась наша рота. Потом меня товарищи вынесли с поля боя и километров 7-8 пешком под руки вели до следующего села.
   Здесь впервые за войну встретил комиссара нашего полка, которого знал в лицо с мирного времени. Кругом стрельба, в деревню подходят наши отступающие части. Враг атакует деревню с трех сторон, над головой постоянно висят "мессеры". В такой сложной обстановке боя комиссар организовывал оборону, готовил бойцов встретить врага, коммунистов и комсомольцев направлял на самый ответственный участок.
   Потом мне сделали перевязку, посадили на санитарный грузовик. Ехали всю ночь по проселочным дорогам, почти ощупью. На всем пути нашего движения впереди нас слышалась стрельба, виднелось зарево пожарищ и светились ракеты. Прибыв в н.п. Ветка, переночевали.
     Только к утру нам удалось через еще не занятый противником участок вырваться из полуокружения.
   Вот как далеко в тылу врага остались мои однополчане, вот какое тяжелое положение у них, подумал я.
   Переночевав и немного отдохнув, утром 21 августа мы выехали вместе с медперсоналом на ж.д. станцию Щорс. Медсанбату там больше оставаться было нельзя, фронт был рядом.   
     А вечером на ж/д станции нас раненых погрузили в санитарный поезд.
     Утром 22 августа наш эшелон тронулся в путь.
   Лежу на нижних нарах пульмановского вагона. Мне повезло, удачно выбрался из этой беды, думал я. Поезд двигался медленно, с частыми остановками. А потом мы услышали стрельбу из пулеметов. Начался налет авиации противника на наш поезд. Поезд остановился. Кто смог, выскочил. Рвались бомбы, горели вагоны, мессеры беспощадно обстреливали нас. В дыму и пламени метались раненные, пытаясь найти укрытие от пуль.
   Через несколько минут налет повторился. Я открыл глаза и не знал, что со мной произошло. Вагон был не наш, в голове был шум, ничего не слышал. При повторном налете вражеской авиации взрывной волной близко разорвавшейся бомбы разнесло наш вагон, я получил контузию. Три вагона сгорело, три взрывной волной были разрушены.
   На фронте нам пехотинцам особенно ненавистными были немецкие "рамы"-корректировщики. Обычно через 10-15 минут после их появления в воздухе начинался артиллерийский обстрел или нападение вражеской авиации на нас и наши тылы. Однажды в Белоруссии над нашими окопами завязался воздушный бой. Пятерка неприятельских самолетов еле успела пересечь нейтральную полосу, как в воздухе появилась тройка наших истребителей и смело пошла в атаку. После короткого боя один неприятельский самолет сгорел и упал, остальные повернули назад.

   В день первого боя один красноармеец предложил мне остаться с ним в Жлобине и сдаться в плен. Я возмутился и отказался, не дав возможности остаться и ему.
   Утром в роту пришли разведчики полка, забрались в наши траншеи и в течение всего дня вели наблюдение за противником, изучали его, а с наступлением темноты пошли в разведку. С собой забрали несколько бойцов нашей роты. В эту группу включили и меня. Ночь была темная. Почти полпути шли мы в рост, а потом на четвереньках, по-пластунски, короткими перебежками, шли осторожно.   
   Недалеко от передовой противника мы, пехотинцы, остались, расположились в неглубокой лощине. Там мы дожидались возвращения разведчиков, в случае необходимости должны были поддерживать их огнем. А разведчики благополучно прошли через передовую линию противника, пошли на село на выполнение задания.
   Сидим в лощине, ждем возвращения разведчиков. Проходит час, другой, а разведчиков все нет. Начинаем беспокоиться, ведь летняя ночь коротка, скоро начнет светать. Наши разведчики перед рассветом благополучно вернулись, захватив языка.

     Я выбыл из полка, когда он вел тяжелые оборонительные бои северо-западнее г.Гомеля. Мы ни на минуту не теряли уверенности в том, что выстоим. Бойцы нашей роты в такой тяжелой обстановке в жестоких схватках с врагом проявляли высокий патриотизм, преданность делу социализма. Наш отход был упорной, самоотверженной, изнуряющей обе стороны борьбой. Какие бы неудачи ни случались, мы верили в победу.

 

Мы хорошо знали своего командира роты, участника финских боев, недавно призванного из запаса старшего лейтенанта Логинова, как смелого, преданного Родине. В самый жаркий момент боя он поднялся во весь рост с пистолетом в правой руке и словами"За Родину! За Сталина !Вперед!" повел нас на близко подошедшего врага. В этом бою он дрался, как настоящий коммунист. Погиб, как герой, показав пример геройства еще не обстрелянным бойцам.

Офицер запаса, призван в Кр.Армию в 1939г. и оставлен в кадрах. Служил в 117стрелковой дивизии в 240 стрелковом полку командиром роты.16.06.1941г.из г.Куйбышева выехал с эшелоном в западном направлении. Начало войны встретил под Черниговом.

Последнее место службы
240 СП
Дата выбытия
__.06.1941
Причина выбытия
пропал без вести
Источник информации
ЦАМО
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
11458
Номер дела ист. информации
629

По данным сайта ОБД: лейтенант Логинов Петр Епифанович, командир роты 240 сп, пропал без вести в июне 1941г (не было связи с июня). Жена Логинова Прасковья Евтеевна, г.Куйбышев, ул.Ново-Садовая, 8 корпус 1, кв.15.

   Однако судьба распорядилась иначе, и лейтенанту Логинову ещё довелось повоевать.
Об этом позже он сам написал родным в двух письмах, пришедших домой в Куйбышев в августе 1941 года.

     Добрый день, уважаемая супруга, Прасковья Евтеевна и милые детки Витя, Клавдия, Маня! Примите привет и наилучшие пожелания в жизни здоровья. Деткам расти крепкими и послушными, слушать маму. Во время боя меня контузило в голову и нанесло три раны в плечо, раны не опасны, подживают. Когда меня контузило, я валялся во ржи трое суток без воды и пищи в одном нательном белье в окружении немцев. Потом с большим трудом добрался до деревни. Мне дали гражданскую одежду, и в ней я с измотанными силами и плохим здоровьем попал в другую часть на девятые сутки. С политруком Беловым мы расстались во время боя. Он был на левом, а я на правом фланге, поэтому не знаю, жив он или нет. Жив буду, всё подробно напишу. До свидания.

     Лейтенант Логинов оказался в 307 стрелковом полку соседней 61 сд, в составе которой и продолжил воевать.

     Сижу в окопе, раны мои подживают. Враг в недалёком расстоянии. Рвутся снаряды, жив буду, всё подробно напишу. До свидания.  Действующая армия      полевая почта №…..     

        22 августа 1941 г он попал в плен в районе г.Рогачёв(Белоруссия). Сначала был в лагере для в\пленных Шталаг-350 в Риге. Затем перемещён в концлагерь Шталаг-XIC (311), Германия, Bergen-Belsen. Умер 7.02.1942г. от общей физической слабости. Похоронен на кладбище Bergen-Belsen. Номер в/пленного в германском плену 8034. Могила 12223.                                 

1939 г

Дата рождения
__.__.1918
Место рождения
Ульяновская обл., Жадовский р-н, с. Павловка
Наименование награды
Орден Отечественной войны I степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 7, ящик 8
Номер документа
25
Дата документа
21.02.1987
Автор документа
Министр обороны СССР


 
  В 1940г. я был призван в 240 сп 117 сд. Я был зачислен в полковую школу, где готовили младших командиров. Командиром отделения был сержант Негодяев, а командиром взвода лейтенант Урманов.
   В школе я был отличником боевой и политической подготовки и в газете, кажется, «Волжский Комсомолец» была фотография и маленькая заметка, как об отличниках БП и ПП.
   Весной наша дивизия была на учениях в Тоцких лагерях. Наш взвод почти весь состоял из украинцев, русских было я и из Оренбурга агроном Ильин и один татарин.
   В июне 1941г.- нашу дивизию погрузили в эшелон и отправили под строгим секретом на учения в Черниговские лагеря. Прибыли в расположение лагеря числа 18-19 июня. Мы узнали о войне в тот же день часов в 11. Был организован митинг, на котором мне предложили выступить. Это предложил батальонный комиссар полковой школы, т.к. хорошо меня знал, по его просьбе я готовил его по математике за среднюю школу.
   Когда были в казармах в Куйбышеве, он часто меня брал на квартиру, и я его готовил по математике. Я перед службой в армии работал преподавателем математики. Как только началась война, нам срочно присвоили звания и сделали выпуск из полковой школы. Мне присвоили звание зам.политрука и нацепили 4 треугольника. Затем выдали новенькое обмундирование, боевые винтовки, боеприпасы и двинулись навстречу врагу.
   Теперь я был зачислен зам.политрука во взвод разведчиков полка. В этот взвод было зачислено выпущенных младших командиров человек 13. Командиром взвода был лейтенант Родионов.
   Дивизия, в том числе и наш 240 сп, были на марше день и ночь. Мы проследовали пешком через г.Чернигов, Гомель. От Гомеля уже движение было только ночью, и встретили врага за г. Жлобин.
   Примерно км 15 западнее города наша дивизия заняла оборону. Мне кажется, справа от нашего полка не было никаких войск.
   5 июля в ночь наш взвод вышел в разведку. Разведка была направлена вглубь км 15 к ближайшему большаку, где нужно было наблюдать передвижение противника. Когда возвращались обратно, то первая деревня к нашему расположению оказалась занята противником.   
   Мы смогли пройти левее деревни по посеву ржи в расположение штаба полка. Место расположения было маленькая роща из смешанного леса. Когда начался бой, то противник накрыл эту рощу ураганным артиллерийским огнем. И много наших разведчиков погибло. Бой длился с раннего утра 6 июля до 4-5 часов вечера. Потом был дан приказ отходить. И наши части отошли на другую сторону Днепра, оставив г.Жлобин. При отходе был взорван мост. Это был первый бой с немцами нашей части.

   Затем наша часть 240 сп, а, вероятно, и вся дивизия участвовали в боях под Рогачевым. После сдачи г.Жлобина мы держали оборону на другом берегу Днепра. Здесь же мы получили пополнение.
   Я помню, один из прибывших говорил: "Я сегодня воюю последний день, т.к. нас брали на переподготовку на 45 дней, вот сегодня у меня кончился этот срок".
   Наш взвод разведчиков почти ежедневно выходил в разведку. Помню одна разведка была в г.Рогачев. Мы переходили по переправе через Днепр (понтонный мост). В этой разведке командир говорил, что Рогачев был отбит у немцев.
    Вспоминаю разведку боем, а где точно не помню, кажется в районе г.Рославль. Мы двигались по торфяному болоту по водосливным каналам. Противник заметил нас и открыл ураганный миномётный и пулемётный огонь. И мы, фиксируя огневые точки, лежали в воде до темноты, давая ответный пулеметный огонь. Выявив огневые точки, наш взвод вернулся в расположение.
   Я выбыл из части по ранению 17 августа 1941г. Это произошло так. 16 августа наш взвод утром направили в разведку не помню с каким заданием. Возвратились из разведки, уже было темно. Часть уже уходила, и наш взвод направили в голову колонны, и так мы двигались всю ночь, куда, в каком направлении, никто этого не знал. На рассвете 17 августа мы достигли какой-то деревушки точно не помню Малая или Верхняя (Большая) Зимница, где эта деревушка находится не знаю. С ходу наш взвод бросили в разведку боем. За деревушкой проходила речка, не глубокая, но широкая. На другом берегу реки были выгружены продукты из машины, где было хлеб, масло, колбаса, консервы, сахар и другое. А весь взвод набросился на эти продукты, т.к. с утра 16 до утра 17-го мы ничего не кушали.   
   Командир взвода разрешил, а мне приказал быть замыкающим и поторапливать бойцов. Все кое-чем затарились и бегом вперёд. Мы теперь были вместе с Ильиным. Он мне кричал, чтобы я взял банку консервов. Я это сделал, взял килограммовую банку и положил в противогазную сумку, где противогазов уже давно ни у кого не было. Пробежал я от этой речки метров 200, и около меня взорвалась мина, я был сбит взрывной волной и контужен. Сколько я лежал раненный, я не знаю.
   Очнулся, когда меня подняли санитары. Оказалось осколочное ранение обеих рук, правой ноги и правого бока. Меня перевязали и доставили на санитарную повозку. На повозке ехали с утра и до вечера. Лошадь выбилась из сил. И в какой-то деревушке нас перегрузили на машину. Вот в этот момент я был опять в сознании и помню, майор, к которому обратился за помощью ездовой, приказал шоферу доставить нас в госпиталь в г.Гомель. После этого я ничего не помню, когда и как нас вывезли из Гомеля. Но мне кажется, что Гомель был оставлен или нашей дивизией или другими на следующий день, т.е. 18-19 августа 1941г. Это можно проверить.
   После этого о судьбе нашей дивизии и своей части я ничего не знал, только узнал после, что она пропала.

     Можно было бы поподробнее рассказать о первом бое и нашем взводе, от которого после обстрела расположения штаба 240 сп и взвода осталось 11 человек. Помню, остались: командир взвода, сержант Недзиленко, сержант Ильин и некоторые другие товарищи. Я в это время не был в этой опушке. Когда командир взвода доложил о результатах разведки, вернулся в расположение, то приказал мне взять двоих сапёров и идти готовить запасной командный пункт командира полка, указав нам место, где готовить, и мы ушли в указанное место.
   О судьбе батальонного комиссара я ничего не знаю. В то время, когда мы уходили на фронт, было известно, что комиссар и начальник полковой школы - капитан оставались для формирования новых частей для фонта. В то время комиссар жил на привокзальной площади в доме с колоннами, это кажется второй дом от угла, от красноармейской улицы. На меня излагались обязанности, как на зам.политрука, проводить беседы, чтение газет и т.д. Конечно, я своих обязанностей всех и не знал, и в тот момент меня никто не инструктировал. Я всё выполнял, что подсказывал командир взвода.
   Кроме командира взвода мной никто не руководил, и я ни перед кем о свой работе не отчитывался. Взвод разведки подчинялся, по-моему, только командованию полка. Лейтенантов Макеева и Кожевникова я не знал, но фамилия Макеев что-то знакомая.
   В нашем взводе еще помнится было 32 человека, а почему в него влили 13 мл.командиров, ничего не знаю, но мне кажется, что в дивизии все мл.командиры были укомплектованы и всех оставшихся влили во взвод разведки. А может быть и потому, что нас выпустили досрочно и тех командиров, которые были слабенькие в смысле развития и знаний, оставили в разведке. И это мне кажется маловероятным, т.к. во взводе был оставлен сержант Ильин, который имел высшее образование и обладал неплохими качествами младшего командира.
   В лесной роще, где располагался штаб 240 сп, находились разведчики, химики, саперы и хозяйственники. О ходе боя ,я помню, слышал от командира взвода, который рассказывал, что наши бойцы не раз переходили в атаку и даже в некоторых местах доходило до рукопашной схватки. Он даже говорил, что немцы бежали, когда наши бойцы вступали с ним в ближний бой, т.е. первый бой уже показал, что немец не так страшен, как его малюют.
    Вся беда была в превосходстве техники. Когда я возвратился в лесную рощу после обстрела и пришел к тому месту, где начинал рыть щель со старшим сержантом Сержантовым, то оказалось, Сержантов был убит вместе с моим заместителем по рытью щели. Я обоих положил в эту щель, которую они выкопали.
   Мы втроём еще зашли к кухне, которая была тоже на краю рощи, а повар вероятно уехал на одной лошади, а вторая была тут убитая. Около кухни мы покушали и пошли на выход, но нам навстречу бежит, вероятно, писарь из штаба и просит нас помочь уничтожить штабные документы. Пришли в расположение штаба, он показал на ящики с документами, которые были закрыты на замки. Открыть их не удалось, пришлось идти опять к кухне за топором. Когда разбили ящики, вынули документы и сожгли их, тогда только вышли из этой рощи.
   Достигнув шоссе, мы встретились со своим командиром, который передал приказ отходить, и мы в составе 7-8 человек из разведвзвода пошли через торфболото по направлению к г.Жлобин. Вот что я знаю о первом бое. Это было 6 июля 1941г.

    Наш командир разведчиков Родионов был жив до 17 августа, когда меня ранило разрывом мины, эта дата взята из справки о ранении из госпиталя. О начальнике разведки полка я ничего не знал и мне кажется, тогда его и не было. Мы ходили в разведку только со своим командиром.
   Наша полковая школа была отделена от рот, мы располагались в отдельном здании, занятия у нас проходили как-то тоже отдельно. А в период войны я попал опять в подразделение разведки, не связанное с ротами. Ещё был командир отделения во взводе разведчиков с Украины по фамилии Харенко, но он был ранен в плечо, и я еще ему делал перевязку, но не помню до первого боя или после первого боя.   
   Лейтенант Урманов был моим взводным командиром, но потом, вероятно в начале 1941 года, его отозвали из полковой школы и у нас стал другой командир. А Урманов командовал взводом, а каким я не помню.
    В нашем взводе было 4 отделения, командирами отделения были сержанты: Негодяев, Харенко, Черный (или Черник), а четвертого совсем не помню.
   После первого боя, когда был дан приказ отходить, мы вместе с командиром взвода, а сколько нас оставалось не помню, стали отходить через торфяное болото вдоль железной дороги к г.Жлобин. Когда подошли к мосту, то пехоту через мост не пускали, предлагали строиться по подразделениям. Около моста скопилось очень много людей. В это время был налет вражеской авиации и были обстреляны из пулеметов. Теперь я не помню, как удалось командиру провести нас на мост, но мы еще прошли через Днепр по мосту.   
   Мост был взорван тогда, когда к нему подошли немецкие танки. В это время часть наших бойцов оказалась на правой стороне Днепра. Был разговор среди наших разведчиков, что лейтенант Урманов ночью с 6 на 7 июля переплыл Днепр и прибыл в свою часть.
    В разведку мы всегда направлялись всем взводом или в разведку боем или наблюдением. Мне кажется, ни разу не выходили в разведку отделением или группой добровольцев.
   Не могу вспомнить о боях в районе Малая Зимница. Я только хорошо помню, что наш взвод прибыл из дневной разведки вечером, а часть, т.е. 240 сп, уже был готов для передвижения ночью в другое место. В полном составе или часть его, я не знаю. Но мы были сразу поставлены в голову колонны и двинулись в путь. Двигались всю ночь и утром прибыли в Малую Зимницу. И наш взвод сразу с хода послали в разведку боем, где я был ранен разрывом мины. Этот день у меня в документе о ранении отмечен 17 августом. А до этого я даже не помню ни одного населенного пункта, где мы находились.
   К моменту моего ранения взвод был (точно не помню) в полном составе. После первого боя нас укомплектовали бойцами, большинство из куйбышевцев, те, которые были призваны в армию на 45 дней.
   Я не помню, когда и как нас эвакуировали из Гомеля. Во время пути до госпиталя я большинство находился без сознания. Только один раз вошел в сознание в г.Куйбышеве, когда меня из одного вагона перенесли в 1 вагон. Прибыл в госпиталь в г.Петропавловск Северо-Казахстанской области. Был так же без сознания. Вот вероятно эта контузия и сказалась, что я все почти забыл, начиная с 6 июля и до ранения 17 августа.

Дата рождения
__.__.1915
Место призыва
Янаульский РВК, Башкирская АССР, Янаульский р-н
Дата поступления на службу
__.11.1937
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
690306
Номер дела ист. информации
1619
Архив
ЦАМО

(http://s020.radikal.ru/i700/1505/57/8f76f59a2745t.jpg) (http://radikal.ru/fp/e94f2c5272cb45ac8c377329ed125765)

Дата рождения
__.__.1915
Место призыва
Янаульский РВК, Башкирская АССР, Янаульский р-н
Воинская часть
208 гв. сп 69 гв. сд
Дата поступления на службу
__.11.1937
Наименование награды
Орден Красной Звезды
Даты подвига
13.04.1944,09.05.1944,20.08.1944-03.09.1944
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
690306
Номер дела ист. информации
1483
Архив
ЦАМО

(http://s017.radikal.ru/i427/1505/6f/04b147940474t.jpg) (http://radikal.ru/fp/074b287fae4a4c1aa58369b0f6fda8e0)

   5 июля 1941г. мы шли маршем, шли по шоссе в направлении Бобруйска от Жлобина. Остановились к вечеру у одного населенного пункта и заняли оборону, 6 июля началась арт.пристрелка, говорили, что 3-й батальон попробовал наступать, но командира батальона убили и батальон разгромили. Командный пункт командира полка находился у шоссейной дороги, недалеко от зенитной артиллерии. Тогда командовал 240 сп подполковник. То ли артиллерийская зенитная пушка послужила хорошим ориентиром
для немцев на открытой местности, то ли КП был заметен, прямым попаданием снаряда ком.полка был убит.
   Я был командиром пулеметного взвода 2-й роты. Видимо после смерти командира полка был приказ занять круговую оборону, но не было указаний кому и где занять позиции. Поэтому красноармейцы и командиры вышли на шоссейную дорогу. Я тоже со своими пулеметчиками прибыл к командиру батальона майору Майскому. С ним были: начштаба батальона, командир 1 роты Тумановский, командир 2-й роты Харитонов, командир пулеметной роты лейтенант Селиванов и др. Майор Майский тоже не знал обстановку, где и как занимать оборону. В общем, люди шли в направлении Жлобина и на юг. Группа майора Майского пошла в южном направлении
 по проселочной дороге ржаного поля. Я со своим взводом пошел вдоль осушительного канала в направлении Жлобина параллельно шоссейной дороге.
     С ж/д станции Жлобин вел стрельбу бронепоезд через наши головы. По шоссе двигались немецкие мотоциклисты, обстреливали нас с автоматов, пристроенных к мотоциклам, но они нам не причиняли вреда. Таким образом, мы добрались до города. Набралось достаточно много людей. Большинство перешли на левый берег Днепра через мост, но к моменту нашего подхода бронепоезд перешел через мост и мост взорвали. Там было два моста: железнодорожный и шоссейный.
    Через Днепр переправились на пароме, который был у водокачки, которую охраняли чекисты. С нами переправились: командир 117 сд полковник Чернюгов и комиссар бригадный комиссар.
После переправы, когда спросили у командира дивизии: "Куда пойти?" Он ответил: "Куда хотите, а я пошел на свой командный пункт".
   Потом были на формировании, новый командир полка и дивизии, новые командиры батальонов и рот. Из группы майора Майского никто не вернулся. В последствии я был направлен ст.адъютантом 3-го батальона 240 сп, а первый батальон был передан в
распоряжение другой дивизии, и он оборонялся севернее Рогачева. Там же был убит командир 3-й роты лейтенант Павлюк Василий.
   Точно не помню, 15 или 16 августа немцы пошли в наступление по всему фронту. Мы тоже были вынуждены отходить с боями.
 Севернее Гомеля я 19 августа был ранен с повреждением костей. Командир 3 роты Павлюк был убит не 6.7.41г., а гораздо позже,  когда 1-й батальон оборонялся в районе Старого Села, севернее Рогачева. В этом 6.7.41г. наша рота и 1-й батальон не участвовали, а просто отошли, оставив б/технику и обозы, т.к. мосты на шоссе Жлобин-Бобруйск были разбиты вражеской артиллерией. В этом бою
 участвовал только 3-й батальон.

        Наш первый батальон занимал оборону на левом фланге 240 сп, перед командным пунктом командира полка, а остальные батальоны видимо располагались правее нас - в сторону Жлобина, вдоль шоссе Жлобин-Бобруйск. Помню о том, что когда третий батальон пошел в контрнаступление, был убит командир батальона ст.лейтенант, это было 6 июля 1941 года.
   С утра началась арт.перестрелка, приблизительно к полудню наши начали отходить неорганизованно. Командир полка подполковник Витушкин был убит, поэтому некоторые пошли по полевой дороге перпендикулярно шоссе в южном направлении: майор Майский, командир 2 ро¬ты Харитонов, командир I роты Тумановский, начальник штаба 1-го батальона и другие, которые не вернулись.
   А я со своим взводом и еще к нам присоединилось несколько человек и мл.лейтенант нашей роты, пошли параллельно шоссейной дороге посередине осушенного болота. Наш отход поддерживал бронепоезд со станции Жлобин.
   У меня во взводе и вообще в нашей роте и батальоне потерь в людях и боевой технике не было. Но обозы и артиллерия отходить не могли, ибо мосты были повреждены вражеской артиллерией. В счет потерь можно отнести тех, которые не вернулись в полк, их можно считать пропавшими без вести.
   Мой взвод и первый батальон заняли оборону севернее Рогачева.  2-й и 3-й батальоны видимо занимали оборону южнее Рогачева, т.к. меня послали в штаб полка за боеприпасами , и новый командир полка майор заявил, что наш батальон передан командованию соседней дивизии, которая обороняется правее нашего полка, и пока¬зал на карте рубежи обороны этой дивизии.
   Я и со мной еще один мл.лейтенант поехали двумя обозами, разыскали, нашли и нагрузили обозы патронами и ручными гранатами. По правому берегу Днепра ехали в свой батальон, но по дороге встретили машину Газик, где ехали наш начальник финчасти интендант Уткин, которые передали, что они кое-как проехали, их обстреляли с обеих сторон, а нам советовали переждать до выяснения обстановки. Там же был и корреспондент какой-то газеты, и передал о смерти командира 3-й роты лейтенанта Павлюка.
   Мы переночевали у Днепра. Движения ни в какую сторону не было, сказали, что батальон отрезан. Тогда я решил найти штаб 240 сп.
     Через 2 дня нашли и сдали боеприпасы полковому тылу. В это время оказывается сменила свою оборонительную позицию наша 117 сд в верхнее течение Днепра, на то место, где над нами в течение 2-х дней висел аэростат. Мы не пытались сбивать аэростат своими силами, ибо у нас не было таких средств, его сбили с самолета истребителя И-16.
   В боях за Рогачев я участия не принимал, так же мой взвод. Мы находились севернее Рогачева с батальоном.
   После ранения Синельникова командиром 3-го батальона был мл.лейтенант, бывший заместителем начальника полковой школы.
    Роты состояли из 20-25 чел. При штабе 240 сп дислоцировались наш 1-й батальон, полковая школа и медсанчасть, а остальные батальоны и батареи были разбросаны по всему г.Куйбышеву.
   Лейтенант Савин был командиром хозяйственного взвода 3-го батальона, лейтенант Уткин был начфином полка. После войны я его встретил, живет в Свердловске, подполковник запаса. Урманов был командиром взвода полковой школы. Марков Владимир тоже в начале войны был командиром взвода полковой школы. Политрук Кульметов - бывший политрук 2-й роты. Добрался он до передовой, т.е. до Днепра, но натер ноги и отправили его верхом в санбат. После подполковника Витушкина полком командовал сначала начальник штаба капитан (Лукьянченко), а потом назначили майора.
   Под М.Зимницей наш 3-й батальон занимал оборону на низменной местности, а пол-ковая пушка почти рядом с передовой. Немецкий танк проходил вдоль нашей обороны, 76 мм пушка успела сделать лишь один выстрел, и танк выстрелил по пушке, вывел из строя орудие и расчет. Дивизионная артиллерия находилась на склоне высоты между нашим КП и КП полка. В то время в батальоне не было разведчиков. Численный состав был очень небольшой, поэтому не распыляли передний край.
   11 августа на наши позиции противник сделал разведку боем, но артиллерия и наши стрелки не допустили даже до переднего края. Немцы отступили, но трупов не оставили, забрали с собой, хотя их было достаточно много.
   12 августа с утра началась арт.подготовка на позиции правого соседа, там оборонялся Бузулукский полк нашей дивизии и на левого соседа - 2-й батальон нашего полка. После арт.подготовки по левому соседу ударили 2-3 танка и пехота, по правому соседу наступала пехота с огнеметами. С обоих сторон отошли, а на нас не напирали, мы смотрим, наблюдаем, а приказа на отход нет. Потом и связь потерялась.
   Командир батальона мл.лейтенант смотрит и не знает, что делать. Прибежали командиры рот. Посовещались и решили отходить повзводно, без паники. Добрались до командного пункта полка и артиллерийских позиций. Там их уже не было. Высота хорошая, заняли оборону, бойцов много собралось. Наступление немцев видно как на ладони - идут цепью, как на психическую атаку.
   Стреляем, некоторые падают, но на них внимания не обращают, идут и идут. Немцы прошли справа и слева вперед, у нас остался небольшой коридор. По этому коридору, уже солнце клонило к закату, начали отход опять. Теперь фашисты с обеих сторон насквозь обстреливали нас из автоматов. Наступила темнота, а немцы в такое время поджигали два-три деревянных дома для освещения.
    Мы, оставшиеся командиры и красноармейцы, кто где переночевали и утром опять назад в направлении Гомеля. Прошли по шоссе 5-8 км, свернули влево по проселочной дороге и вышли к реке. На левом берегу собрались, хотя не полностью, но большинство личного состава полка и батальона, сошлись без всякой связи и разведки.
   19 августа я был ранен. Была темная ночь. Нужно было выяснить передний край расположения наших рот после дневного контрнаступления. Я с двумя связными пошел туда, но попали почти вплотную к немецкой обороне. Они начали обстреливать, мы вернули обратно. Но поздно, меня ранило сзади в левое плечо, одному связному попало в мякоть куда-то в ногу, но он мог передвигаться, а второй побежал неизвестно куда. Добрались до медпункта, там нас перевязали и с рассветом отправили:  ходячих пешком, не ходячих на повозках в санбат, а из санбата на газике в полевой госпиталь.
   
     Капитан Шостацкий Г.Н. был командиром 1-го батальона, после окончания финской войны его назначили начальником полковой школы. Самого капитана Шостацкого я на фронте не встречал. После боев под Жлобином 1-м батальоном командовал капитан, прибывший из запаса, худощавый. Фамилия Габараев мне не знакома.
   
    Мы из Тоцкого лагеря выехали в начале июня 1941г. и прибыли в г. Чернигов УССР, а оттуда маршем двинулись через Чернигов, Гомель к г.Жлобин и расположились на левом берегу Днепра, а 5 июля рано утром двинулись через Жлобин в направлении Бобруйска.
   После окончания Казанского Пехотного училища был направлен в 240 сп командиром взвода и назначен командиром пулеметного взвода 2-й роты 1-го батальона. Фамилию командира 1-го батальона, капитана, забыл. После назначения его в полковую школу начальником, к нам прибыл майор Майский.
   После майора Майского был назначен капитан из запаса. В это время заместителя командира батальона но полит.части не было.


     Главный замысел нашего командования, вероятно, был приостановить наступление противника , и не дать возможность форсирования Днепра, ибо в это время 5-6-7 июля шли жестокие бои в районе Зборозо-Рогачева.
   1-й батальон на позиции прибыл примерно в 22 часа 5.7.41г. Остановились у одной деревни, которая находилась по правой стороне шоссе из Жлобина примерно 10-15 км на запад. Местность была ровная, по левой стороне в 1,5-3 км тянулись болотистые места, а по  правую сторону посевные поля, вдали виднелись населенные пункты.
   Мой взвод расположился за огородами деревни с северной стороны.Мы не знали командного пункта роты и штаба батальона, не было никакой связи. Я послал красноармейцев разыскать батальонную кухню, но они не нашли. Мы так и остались без ужина.
   А 6.7.41 с рассвета начался артобстрел, за завтраком нельзя было ходить, поэтому сидели в окопах. Не было и сухого пайка. Сутки прошли, как завтракали на левом берегу Днепра, против Жлобина.
   КП командира полка находился у самого шоссе, по левую сторону. Это я узнал, когда собрались командир батальона Майский, командир роты Харитонов, командир роты Тумановский, ст.адъютант и т.д. Со мной был почти весь состав взвода с пулеметами. Вышеперечисленные командиры двинулись в южном направлении по ржаному полю. Я со своими красноармейцами пошел параллельно шоссе вдоль осушительной канавы. Я считал, что немцы не сунутся на болото, хотя оно было осушено.
   С нами был командир 3 взвода Панков. Немцы обстреливали нас из автоматов, но пули не достигали, или огонь был не прицельный. Со станции Жлобин вел артобстрел бронепоезд через наши головы. Реки там не было. Болотистое место и осушительная канава находились почти с окраины деревни по южной стороне. Западнее этой деревни был лес, где располагалась наша артиллерия.
   Они начали арт. обстрел с рассвета. Куда они стреляли, мы не видели разрывов снарядов. Эти наши орудия видимо там и остались, потому что их не могли вывезти. Так же осталась моя повозка с двумя конями и вещами взвода. Немцы по нас из орудий не стреляли, а вели огонь по деревне. Всю ночь поджигали в деревне дома для освещения.
   Артиллерия наша видимо была 76 мм калибра. Подполковник Витушкин был убит примерно в 9-10 часов дня, точно не знаю. О том, что бой вел только 3-й батальон, я узнал после выхода из боя.

Дата рождения
__.__.1914
Место рождения
Куйбышевская обл., Исаклинский р-н, с. Убейкино
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 11, ящик 12
Номер документа
84
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

     Ночью 6 июля двигались от Жлобина на запад. К утру нас остановили в сосновом лесу. Вырыли командный пункт, потом рыли окопы для себя. Здесь утром на окраине леса начался бой. Немцы отступили, потом шел бой на чистом поле. После обеда начали наступать немецкие танки и самолеты. Мы начали отступать.
   Во время отступления я видел убитого командира полка (Витушкин). Его лошадь тоже была убита. Одна его нога была под лошадью, другая нога моталась на спине лошади. Эта нога еле держалась. Мы панически отступали, при мне его никто не хоронил.

Дата рождения
__.__.1912
Место рождения
Смоленская обл., Вяземский р-н, д. Грядки
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 9, ящик 24
Номер документа
74
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

Дата рождения
__.__.1912
Место призыва
Всходский РВК, Смоленская обл., Всходский р-н
Воинская часть
500 иптап РГК 64 А
Дата поступления на службу
__.09.1938
Наименование награды
Медаль «За отвагу»
Даты подвига
10.01.1943-25.01.1943
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
686044
Номер дела ист. информации
1326
Архив
ЦАМО

(http://s017.radikal.ru/i437/1505/d8/824d7c7a3f8ft.jpg) (http://radikal.ru/fp/2c93fcb0f1ff42409db15e44ce1e7568)


   Тот бой в окружении, о котором ты напоминаешь, он памятен, вышли мы из него не одной кучкой, а многими. Лично наша противотанковая батарея вышла на Десне (Шостка).   
   Документы штаба, чтобы они не попали в руки немцев, были сожжены, сгорели два наградных листа на меня: к ордену Ленина за пять уничтоженных моим расчетом танков и Красного Знамени за бой по освобождению Рогачева.

ЧИТАТЬ:

"Дни испытаний и мужества" - http://militera.lib.ru/memo/russian/gvozdev_gb/index.html

"Пока бьётся сердце"

    Родился 2 февраля 1911 г в селе Алтуховка Кинель-Черкасского района Куйбышевской обл. Мобилизован был в армию 23 июня 1941г. в качестве санитара в 240 полк 117 сд. Прибыл на фронт с санитарной ротой под Рогачев. В Рогачеве получил боевое крещение. Поехали за раненными на повозках на передний край. Три повозки, на каждой ездовой и санитар. Противник нас обстрелял, раненых с нами не было. Лошади были убиты, побили двух ездовых и двух санитаров.
   Мой ездовой был ранен в левое плечо, а на мне осколками была пробита плащ-палатка и посечена рубашка, на спине незначительные царапины. Когда я вернулся в роту, до-ложил обо всем командиру подразделения, он мне сказал:"Ты ,Горяинов, счастливый, свою смерть похоронил в Рогачеве".
   Через некоторое время нас перебрасывают в местечко Журавичи, так же я был санитаром. Здесь я встретил своего земляка из моего села Рагузина Дмитрия Ефремовича, он был разведчик, уйдет в разведку, а когда вернется, придет и скажет: "Я живой!".
   Когда последний раз пошел он в разведку, то не вернулся. В это же утро немец пошел на нас в наступление. Когда я и девуш¬ка-санитарка перевязывали раненых, мы увидели, что немцы нас обошли, мы оказались у них в тылу. Мой раненый был тяжелый, он говорит, беги санитар, ты меня не спасешь, а сам может живой останешься.
   По нам била их артиллерия, я бежал меж их рядов, но из-за тумана они меня не видели. Это было в августе месяце. Когда я вышел на Сож, с правого и левого фланга шли немецкие танки, пришлось свернуть в лес. Там меня догнали еще два солдата."Надо выходить, ребята"- сказал я, мы пошли болотами. Шли по колено, а потом по грудь в воде. Немцы все время эту часть леса бомбили. К вечеру вышли к селу, спросили, проходили ли здесь наши войска, войска ушли. Переночевали, утром рано хотели идти на Гомель, нам говорят: "Не ходите, там немцы! Идите глухими дорогами!" И дали нам маршрут направление села Ухово через секу Сож.
   Переплыли реку, опять шли лесом. В лесу встретили дом лесника. Хозяин был на фронте. Хозяйка нас накормила грибным супом. Когда дошли до села Ухово, пошли в сельсовет, там еще был председатель. Мы ему заявили, что идем из окружения, с такого-то направления. Он нам ответил:"Мы знаем, что фронт прорван". В это время у них прервалась связь, они уехали.
   Приехал офицер наш на коне и еще офицер и с ним 7 человек наших солдат, нас передали этой группе. Старший в ней был лейтенант Гусев Андрей Васильевич. С ним мы дошли до Куйбышева, где он сдал нас в райвоенкомат. Нас было трое, приходилось трудно, шли болотами, даже до позднего вечера выбирались мы из леса, как раз на наше счастье деревушка, конечно, мы зашли, спросили, есть войска наши, говорит нам: "Все уехали в тыл."
   Нас накормили, переночевали, хозяйка добрая была, завтраком покормила. Мы пошли дальше на Гомель, нам старики говорят, не ходите, там немцы, вот вам маршрут: глухими селами идите, перейдете реку Сож, вы тогда в безопасности будете.
   Так мы и сделали: переплыли реку Сож, пошли дальше, нас встречает жена лесника, спрашивает: "Вы, ребята, откуда?" Мы, конечно, рассказали, она заплакала, наверное мой муж тоже скитается, идемте ко мне, я хоть Вас покормлю грибным супом. Мы были рады, покушали, поблагодарили и пошли дальше, пришли в село большое Ухово, там сельсовет, нам дальше идти нельзя, приходим в сельсовет, докладываем, откуда идем и откуда сами знаем, что фронт прорван. Через несколько минут связи не стало, все телефоны были отрезаны.
   Пришли еще 7 человек, о один офицер. Говорит, кто вы. Мы доложили. Офицер, у которого было 6 человек, лейтенанту Гусеву говорит, забирай с собой. Тогда я узнал своих товарищей: был Попов из Саратова, Сергеев из Серноводска Куйбышевской обл.
   Мы дошли до Куйбышева и нас лейтенант сдал в облвоенкомат. Пересылка, потом запасной полк 82, станция Инза. 23 марта я был на фронте 326 сд ,формировалась в Саранске, я прописан был в 1107 полку связистом и мне посчастливилось - мы начали громить гитлеровские банды. Первые бои 6ои не Сухиническом направлении местечко Полодзе, река Жиздра.
   Гусев Андрей Васильевич, ветврач, жил в г .Пугачеве Куйбышевской обл. Новиков Степан подчинялся Гусеву, живет на ул.Водников имеет казенную квартиру, жену звать Анна, Спирин Иван подчинялся Гусеву.
   Это было зимой в поселке Брянске, я был связной у командира временно, Спирин был в подчинении у командира роты. Послали целый взвод в разведку, там был и Стригин. Они не вернулись из разведки. Целый взвод взяли в плен и начали расстреливать по одиночке, раздевали до боса. Пришла очередь Спирина, но он был высокий, плечистый, когда раздели, сказали иди. Потом мне вернули мою одежду, я оделся и отправили в лагерь военнопленных.
   Конечно, я был не один, нас было много. Он посоветовался с пленными, что он ранен в ногу, но кость не повреждена была. Мне пленные сказали, смотри не говори, что ты ранен, а то они всех раненых расстреливают. Пленные меня лечили. Там мы работали на Балтике и когда наши освобождали Литву, Латвию и Эстонию, нас немцы угоняли в тыл в Германию. Но дальше мне сказал, как он из плена ушел.
   Мы с товарищами решили сбежать, но было трудно. Нам посчастливилось. Когда нас гнали по шоссейной дороге, был лес и крутой овраг. Была ночь. С товарищами шли, крикнули и решили броситься в овраг. Так мы и сделали. Немцы за нами гнаться - остальные разбегутся, а наши пришли ,и мы с товарищами из леса вышли. Это рассказал Спирин Иван, он живет на Новосадовой ул.

   Я, Горяинов Семен Константинович 1911 года рождения 2 февраля, родился в селе Алтуховка Кинель-Черкасского района Куйбышевской обл. Я из Алтуховки убыл в 1934 году 4 сентября в Куйбышев и живу по настоящее время. В армию меня не брали, потому что у меня голова на боку. Я санитаром и дезинфектором стал в 1934 году. Были курсы общества Красного Креста и Красного Полумесяца, и вот всех, кто не был в армии от райвоенкомата послали учиться.
   Я закончил отлично, за что был премирован 25 рублями. Начальником курсов был Янки военврач Имя и шпалы тогда не разбирали ранги, преподавали нам Шуруева, Коновалов и Сорокин. Имел право работать в медицинских учереждениях.
   Я 4 сентября начал работать дезинфектором в гордезостанции. 2 мая 1935 года я начал работать дезинструкто-ром в районе Усянки. У них были организованы дезбюро. На этой работе проработал 35 лет. 4 курса проходило по б месяцев. Работа мне конечно нравилась, потому что люди встречались всякие ученые, директора, юристы, бухгалтера и разные рабочие и со всеми надо находить язык, особенно с заключенными.
   Да, на этот вопрос трудно ответить. Ехали люди, лошади с повозками и так же, сколько дней? Это время прошло много и трудно ответить. Приехали утром, разгружались в Гомеле, но бомбежки нашего эшелона не было. Зато приехали в Гомель, увидели, что его бомбили ночью. Когда прибыли в Гомель, много вагонов разбитых и бойцы были погибшие. Нас быстро разгрузили и в лесок. Я конечно с конями, пара лошадей, обошлось хорошо. Обмундировали под Гомелем (вооружение-свой собственный кулак). Санитаром в санитарную роту. Нам некогда было как следует знакомиться со своими старшими руководителями.
   Прибыли после обеда в Рогачев прямо в яичную фабрику. Утром нас направили за раненными. Нас противник обстрелял орудиями, остался я и повозочный. Ни раненых, никого не знаю, потому, что нас ни с кем не знакомили и сразу за раненными. Вот что получилось, нас осталось двое и то повозочный был ранен, четверо погибло, 6 лошадей тоже. Все это было днем, противник был на небольшой высоте и все просматривал.
   Девушка Сорокина Валя была у нас в селе Алтуховке, но когда я уезжал в Куйбыше, она была молодая, может 10 лет, отец был у нее Павел, мать Евдокия. Я выбыл в 1931 году, война началась в 1941 году. В 1941 году пополнения никаких родов войск не было, прямо с ходу в бой, и знакомиться некогда. Прямо с ходу в бой то в  одно место, то в другое и некогда даже было завести учет бойцов и потому и наше санитарное начальство некогда с нами знакомиться, скорее раненых вывозить и многие из строя выходили не только  санитары, но и врачи.
   Был у меня санинструктор, хотел со мной познакомиться, но я такое знакомство отклонил. Он мне сразу пригрозил: "Если кому скажешь, то вот тебе пуля в лоб! Он предложил мне "друг друга пристрелим и поедем домой". А потом он исчез и 2 санитара с ним.
   В Рогачеве можно сказать не несколько дней, а несколько часов, и пошли пешком в местечко Журавичи.  Прибыли в Журавичи, меня сразу послали в батальон санитаром быть. Вот тут и вот встретились с Рагузиным Д.В.
   Он был разведчиком батальона, и как вернется с разведки, тут же ко мне и рассказывал, какая гитлеровская была сила. Он мне говори: "Сема, если я к тебе не приду, то считай, я погиб".
   Рагузин погиб в тот же день, когда противник прорвал наши передовые части. Боца ранило, немцы когда прорвали оборону, я конечно, не заметил немцев, потому что туман и дым. Раненый увидел, как немцы ушли вперед в нашу сторону. Вот раненный мне говорит:"Дружок, беги, а то останешься в плену, я идти не могу и меня ты не донесешь, может быть ты останешься жив от немцев".
   Да, девушки были в других подразделениях. 12 августа 1941г. много погибло наших бойцов и нам довелось выходить. Сперва надо было пробежать передний край противника, а потом из окружения. Мне конечно посчастливилось уйти от немцев. Был сильный туман и дымы, а ноги есть ноги. Отступление было днем, нас было много, но отступать нам не давали немецкие самолеты, нас при¬жимал к земле. И когда настал вечер, самолетов не стало. Нам сказали утром рано группами отходить. Вот с одной группой был и я.
   Пришли в деревушку, нас встретил милиционер:"Вы куда? Вперед! " И в это время стали снаряды рваться по селу .И наш милиционер запряг лошадку, посадил свою семью и драпать. Нам делать боль¬ше нечего, как отходить вглубь за деревню.
   За деревней была речушка, был мост, в немцы справа и слева на танках на машинах, мотоциклы. Что делать? Я принял решение, увидел лес и направился на лес через поле, но за мной еще двое. Догнали возле леса. Стали принимать меры втроем, и решили идти только лесом, а по дорогам бомбежки. Шли лесом. Вдруг нам попадается болото, идти надо, полезли, с себя все сняли и пошли. Точно времени не скажу, но все- таки до темна мы вышли в небольшой лесок и появился бугор земли.
   Мы, конечно, были рады, вышли из мелкого леса на матерый. Появилась деревушка, стало темно, идти дальше некуда. Местность незнакомая. Зашли в домик. Хозяйка была дома. Спрашиваем:"Войска наши есть?" Она нам ответила:"Были, все уехали в тыл."
   Хозяйка нас покормила, спать легли, но не спится, немцы рядом. Утром рано встали, хозяйка покормила, и мы пошли. Спрашивали стариков:"Как нам пройти на Гомель?" Старики против этого дали нам маршрут глухими селами:"Перейдете реку Сож, тогда будет безопасно вам, на Гомель придете прямо к немцам."
   Конечно спасибо старикам, что нам дали тот маршрут. Дошли до Сож , довелось плыть. Переплыли, оделись, надо идти дальше. Немного прошли, появилось село, встретили женщины, нас конечно накормили и пошли прямо в сельсовет. Предъявили им свои красноармейские книжки и с какого направления идем. Нам председатель говорит:"Знаю, что оборона наша прорвана, немцы движутся в правлении Гомеля". Сидим, ждем, какие будут наши результаты, и вдруг к сельсовету движется скот рогатый, коровы и заходит в контору и говорит:"Я со скотом и 2 у меня бойца нам попоить скот, загнать в какое-нибудь помещение." И докладывают предсельсовета. Я и мой скот с двумя бойцами 117 сд.. Не успели они переговорить и советской власти не стало, все телефоны связи отрезаны.
   Вдруг на коне приезжает прямо в помещение к председателю сельсовета:"Что у тебя здесь за люди? Председатель доложил приехавшему офицеру, с которым были два бойца из 117 сд, и вот трое тоже со 117 сд. Приехавший офицер тут же дает команду Гусеву:"Вот Вам три солдата в Ваше распоряжение и Вы за них отвечаете."
   И тут же дает команду немедленно в тыл, и в ту же ночь погнали скот в тыл. Шли со скотом сутки, и никак не уйдем, за нами следуют немцы. У Гусева были две лошади с повозкой, была винтовка и граната. Гусев Андрей Васильевич, у него была специальность ветврач, был он уполномоченным 117 сд по заготовкам мяса для армии 117 сд и были большие права заготовления скота в колхозах и совхозах. Он выдавал чеки на заготовленное мясо. Эти чеки были действительны даже после войны.
   Вот наши были встречи случайные, и мы не могли выполнить его приказание, и уйти не могли, иначе шатались дизертирству. Я пишу, с кем была наша встреча: с Гусевым, Спириным и Новиковым, вот так и встретились случайно.
   Гусев с нами 5 бойцами шел, нас подгоняли фашистские гады, офицер отвечал за все, чтобы никто не остался в плену у этих гадов немцев и никакой власти не было. Мы дошли до небольшого городка Добруша, где машинист сделал последний прощальный свисток, поехал на восток вглубь тыла.
   Конечно, это даром не обошлось, немецкие самолеты бомбили Добруш, конечно, у нас потерь не было, но в школе лежали наши бойцы раненные. В те дни немцы школу не бомбили, но я сам видел, женщина стояла со своим ребенком у телеграфного столба. Прямое попадание бомбы, она погибла со своим ребенком, а мы пошли дальше, нам некуда отступать, немец нажимал, чтобы взять в плен и поэтому офицеры нам останавливаться не давали.
   Идем дальше со своим рогатым скотом, день теплый, решил отдохнуть, пришли в село большое. Колодец среди улицы с корытом поить скот и управление колхоза против колодца. Подумал, дела будут хорошие, поим скот, едет на коне офицер прямо у правления колхоза вызывает старосту, приказывает немедленно весь хлеб раздать колхозникам, никаких запасов немцам, даже пустой хлеб косить. Этот офицер подходит к Гусеву, спрашивает, что за скот. Конечно, Гусев говорит, скот военный и приказывает немедленно в тыл скот.
   Вот мы гнали в тыл, не выполнить не имеем права. Да мы сами знали выходы из окружения, надо гнать скот 200 голов. Куда нас гонят, в тыл, а куда не знаем. Вот направляемся в Ростов-на Дону. Вот пришли в город Лиски на Дону, где появилась власть. Дальше двигаться не имеем права без его разрешения. В Лисках сутки жарили вшей, чтобы нас меньше ели. В Лисках райвоенком, подумали, что рассчитаемся с рогатым скотом, но не тут-то было.
   Гусев пошел в райвоенкомат, принес новости: в 24 часа убраться в тыл . Конечно, Гусев взял в райвоенкомате список на весь личный состав, что мы не дезертиры. Конечно, мы шли не одни, шли заключенные самостоятельно, словно в сказке, шли старые и молодые со своими детьми, кто на тележке своих детей везет, у кого корова ,запряженная в телегу своих детей везет.
   Поезда шли тише, чем мы двигались, по метру. В 1941 году запад был весь на колесах и на ногах, и глазом не окинешь, что творилось с началом войны, немецкая банда гуляла по западу до самой Москвы. Под Москвой, конечно, зубы подбили и хвост отрубили, тут они почувствовали, с русским Иваном шутить нельзя. Здесь стали гнать, куда нас направляют к границе Саратовской области, так подвигались на Саратовское направление, но не один колхозный скот, все на одном направлении.
   Вот подходит осень, я был одет лучше всех: была палатка и пилотка с ботинками . Стало холодно, довелось приобретать теплое фуфайку, штаны. Но мне ,конечно, повезло сразу в одном селе приобрел фуфайку и брюки, конечно, довелось просить, но женщины были добрые, отдала брюки, правда худы, досталось чинить, другая дала фуфайку, конечно все это было поношенное, мужья ихи на фронте.
   Наше дело двигаться, но мы знали, где будем ночевать, день был хороший, Гусев нам говорит, помните, гоним скот, раньше пригоним, попросим женщин, чтобы нам помыться, а то настает зима. Мы, конечно, выполнили, пригнали раньше времени и договорились с женщинами, чтобы истопили нам баню. Конечно все в голос в один: сейчас будет готова, только у нас нет тары, куда наливать горячую воду, сходите в тот дом, там живет старик, у него есть тара.
   Конечно, я пошел, попросил у него бочонок, он дал, только чтобы его тоже помыли, он был одинокий, никого у него нет. Баню нам истопили, пошли, старика в баню привели, помыли и обратно его отвели домой и посадили на печку. У него много висело валенок. Я попросил у него, он дал мне один белый, один черный, но я ничего ему не стал говорить, а иначе эти не даст, только сказал ему спасибо и дал ему табаку, он несколько раз повторил за табак.
   Я сам не знаю, что такое курево, но табак я раньше носил для всякого случая, но правда валенки надо подшивать и то спасибо, где-нибудь подошьем и на второй день достал подвалки, люди все-таки добрые есть и есть чем помянуть. Словом, мне подвезло.
   Утром рано погнали скот. В первое село зашли, опросили, сапожник есть? Мне сказали, вон в том дому, захожу, рассказал все, они без слов, тут же сына посадил и сам сел мне валенки подшивать. Гусев оставил мне коня, как подошьют, немедленно в такую-то деревню. Пожилой сапожник мне говорит:"Я сам пальцы в ногах поморозил в революцию", подшили и мне подает валенки и говорит:"Береги ноги, это наша жизнь."
   Все это бесплатно сделали, да у меня и денег не было, только мог сказать спасибо, а сам поехал догонять Гусева. Догнал и я жил, хоть бегай, настало тепло.
   1941-42 год были самые морозы. Утром рано дальше в тыл, доходим до границы Саратовской области местечко Роднички и там была организована комиссия по распределению эвакуированных по какому маршруту идти, потому что по одному маршруту пускать нельзя. Вот Гусев построил нас, комиссия посмотрела на нас и говорит, что хлопцы молодые, догонят скот до Пестравского района Куйбышевской обл.
   Мы стали знать, что нам быть в Куйбышеве, а мы не знали, где в каком селе корм брать для скота, придешь всем надо скот накормить, напоить, а там себя находить, где переночевать. Пригнали скот в село, напоили, накормили, теперь ночевать. Нас двоих берет завхоз колхоза ночевать, мы намерзлись, отогреться, печку греет завхоз этого колхоза, садится ужинать, ест щи мясные, картошку жаренную с мясом, кашу молочную, а нам ни слова не сказал: "Эй, бойцы, вы по-видимому голодные?" Мы только и ждали этого слова, но не дождались и спать легли голодные, ну что сделаешь "насильно мил не будешь", будем ждать утра, кто-нибудь даст кусок хлеба.
   Что я сделал. Гляжу ,на трубе лежит брусок мыла. Ночью беру кусок мыла и по на-правлению, куда нам ехать зарыл его в снег. Лёг спать, а не спится, жрать хочется. Хозяйка затоплять печку, глядит бруска мыла нет, чуть не упала с печки и кричит, говорила, накорми солдат, а ты не дал им покушать, вот и мыло съели.
   Нас повел к Гусеву, всех нас в сельсовете стали обыскивать, первого меня, а у меня фуфайка рваная, брюки драные, а шапка одно ухо заячье, другое лосиное, вот и все мое богатство. И когда всех проверили, Гусев наш и говорит:"Вы что солдат конфузите?", а я Гусеву говорю:"У него глаза, как бабник хороший, вот под марку нас мыло спер, унес бабам, а когти рвать с нас'' , но тут народу было много, и все как один засмеялись.
   Мы пошли по своему маршруту дальше на восток ближе к Куйбышевской области. Идем, а ребята говорят мне, когда доедем до мыла? Я отвечаю:"Как доедем мыло будет." От села отошли далеко, чтобы хозяйку не было видно, я кричу:"Стой!" Вынимаю мыло из снега. Все закричали "Ура!" Гусев тогда говорит:"Сумел мыло приобрести, сумей баню истопить." Дает мне лошадь и говорит:"Ступай и остановись вот в этом селе, чтобы баня была до нашего прихода."
   Мне дело подчиняться старшему. Приезжаю к назначенному пункту, нашел двух женщин, говорю, вот нас 6 человек, истопите нам баню, вот вам мыло, только постирайте нам белье, они так обрадовались, чуть слезы не полились от радости и сразу затопили баню. Приходят ребята, баня готова, скот по назначенному загону, да и корм, нам осталось только напоить и в бане мыться. Все сделали, скот угнали в помещение на ночь и пошли в баню, помылись, чаем нас напоили и легли спать, утром встали, на подносе белье чистое, глаженное. Мы конечно отблагодарили, что они нам такое добро сделали ,и одна женщина говорит:"Кто из Вас может починить сани?" Я отозвался и сказал, могу сделать.
   Я взял с собой пару ребят и починили сани. Она несколько раз говорила спасибо,а мне дала чулки шерстяные и варежки. Тут я стал королем насчет тепла. Саратовская область готовилась к обороне, рыли противотанковые траншеи, это сам я видел, рвы рыли молодые женщины и малолетние ребята.
   Мы теперь подходили к Волге. Там все было готово: теплое помещение, корм для скота, только осталось напоить. Все сделали, улеглись спать. Утром нам предлагают сдать скот, это нас не интересует, нам надо сдать скот по назначению, и мы будем в Куйбышеве. Конечно Гусев попал в райвоенкомат и оттуда идет радостный и улыбается:"Ребята, скот сдаем, сами едем в Куйбышев."
   Но мы очень довольны, что отмучились от этого рогатого скота, хоть немного отдохнем. Мы в Куйбышев прибыли 5 января 1942 года, Гусев нас сдал в облвоенкомат , и больше я Гусева не видел. Нас отправили в пересыльный пункт в Инзу Куйбышевской обл. в запасной 82 полк, там формируют и отправляют на фронт, туда поступают эвакуированные и кто отстал от своих частей и госпиталей.
   23 марта я был на фронте.
     В районе Журавичи пехота наша подошла раньше, чем санитары. Конечно, мы пришли к вечеру. Утром рано нас послали собирать своих раненых. И вот пошли пораньше, которые неубранные там, искали своих раненых и знакомиться нам было некогда, все скорее. Когда шел я пораньше искать своих раненых, но наткнулся на убитого офицера, у него в сумке торчал сверток чертежной бумаги, я взял сверток, развернул, а в нем был план, где перейти Днепр и какие части должны двинуться далее создается плацдарм.
  Я его тут же передал в полк одному офицеру. Я, конечно, догнал свою пехоту. Мои ноги и землю не доставали, как будто летел. Пехоту догнал, не думайте нескольких солдат, не сотня и ни две. К нам навстречу идут солдаты и спрашивают:"Винтовки там дают?" Мы отвечаем: "Дают."
   И вдруг встречается два офицера один молодой другой пожилой, да вдобавок рыжая борода и усы. Молодой офицер на отступающих кричит:"Куда бежите?! Назад!" А пожилой на него:"Вы что делаете? Хотите пехоту в плен сдать?" Посмотри влево и вправо.

Горяйнов С.К. - "Моя жизнь"

1911-1941г.г.

Я, Горяйнов Семен Константинович, родился 2 февраля 1911 года в селе Алтуховка Кинель-Черкасского района Самарской области. Я родился мертвым, родная тетка стала меня откачивать, и появилось на животе красное пятно. Отец побежал в магазин, купил четверть водки, пришел, а я вовсю кричу. Отец был очень рад. У меня были две сестры, старше меня, они умерли при ро­дах в возрасте 22 лет.

 Семья наша была бедная, ничего хорошего я не видел. Я помню, как началась война 1914 года, и отец попал в плен. Их немцы окру­жили, они пытались выйти через линию фронта, но не получилось, отца рани­ло пулей в легкие. Немцы его перевязали и вывезли на санитарной машине в свой тыл. Три года отец работал на немца-офицера и тот часто говорил, что в 1940-41г.г. снова будет война и Россия будет немецкой. Перед отъездом на Родину немец уговаривал отца: "Поезжай, привози семью, я дам тебе участок с домом".

 Я рос без отца. Потом революция. Отец приехал из плена накануне нового 1918 года, старшая дочь встречала отца на вокзале, был митинг. Я хорошо помню гражданскую войну. Через наше село проходили белые, всех гра­били, хлеб увозили на станцию Толкай, Жители села были мобилизованы, вози­ли хлеб и сахар на станцию. По дороге через лес иногда удавалось мешок-другой с сахаром спрятать в лесу. Сахар был желтый, мы его звали "живот­ный".

Часто белые угоняли лошадей , и население прятало их в лесу. Мы, ребя­тишки, тоже помогали взрослым. Однажды молотили хлеб и увидели, что едут белые. Мы бегом, рассказали, порезали постромки и угнали лошадей и другой скот в лес, а одна лошадь не могла скакать, так мы её накрыли соломой.

 На каждый дом, где был хозяин-мужчина, была наложена продразверстка. Нашу семью продразверстка не коснулась, т.к. отец был больной и лечился после ранения и плена.

Я отчетливо помню 1921 год. Голодало Поволжье. Все были голодные. Не осталось живности, съели собак, кошек, птиц, ели траву. Родители ели детей, дети ели своих родителей, такие случаи были в Пугачевском районе Саратовской области. Мы с ребятами ловили и ели сусликов.

 Пришла весна 1922 года, прилетели грачи, но их поели. Растаяло, появились трупы. Каждая деревня на указанной ей территории собирала трупы и складывала их в казенный амбар. Солдаты хоронили их в общей могиле.

 Я жил возле вокзала, около больницы. Её мы называли тогда "Красный Крест". Цепи детей, просящих есть, стояли на вок­зале и вокруг больницы. Государство для посева давало семена. Я на себе бо­роновал поле. В 1921-22 годах   ввиду голода и чумы все школы у нас были за­крыты. А мне так хотелось учиться, но отец говорил: "Я прожил, и ты проживешь, трудись побольше".

В  1929 году началась перестройка государства - колхозы. Мы с отцом запря­гли лошадку, погрузили, что ей принадлежало, отвезли и вступили в колхоз. Но в колхозе в этот период шла организация, и был беспорядок. Я долго не мог найти работу.

4   сентября 1931 года к нам приехала родная тетка, и я уехал в Самару. Ут­ром прямо пошел на работу в пекарню, две недели был учеником, а потом под­ручным: месил тесто. Норма была, когда я пришел - за смену на 6 человек 2 тонны хлеба, а к концу 1933 года стали выпекать за смену на I человека 6 тонн хлеба. Работа была тяжелая, но хлеб ели до сыта.

В 1933 году снова был голод. Я видел, как голодные лезут на стены, рукам ми дерут эти стены, как дети сходят с ума. Эти страсти хуже казни. Я жил не далеко от кладбища. Возили покойников, им не было конца: не успевали соби­рать, хоронили в братской могиле. В селе тоже голодали. Конечно, у кого был хлеб, прятали. Ходила комиссия по всем дворам, проверяла и, у кого оказыва­лись лишки, отбирали в пользу государства. Нам в пекарне давали по две-три буханки хлеба в день. Семья моя была сыта. К празднику я доставал муки и концентратов, родители присылали по два килограмма мяса или колбасы. В ар­мию меня не брали, потому что у меня голова на боку.

Но в 1934 году всех нестроевых райвоенкомат направил на четырехмесячные курсы дезинфекаторов при обществе Красного Креста и Красного Полумесяца. Эти курсы я закончил на отлично и был награжден премией в 25 рублей. Преподавали там нам Дуруев, Коновалов и Сорокин (знаки различия и ранги я тогда не разбирал). Начальником курсов был Янкин, уже пожилой офицер медслужбы, воевал в Японскую войну 1904-05 годов.

После курсов Янкин взял меня к себе и 4 сентября я ушел из пекарни, стал работать дезинфекатором при железной дороге. Там строили ремонтовозы для ремонта вагонов. Строил инженер Чижов, толстый, я знал его еще мальчишкой. На строительстве было много больных сып­ным тифом.

Начальником железнодорожной больницы был врач по фамилии Сергеев, нами руководил врач Зеблов. Больные лежали прямо на полу. У нас была землян­ка, а в ней медбокс, но она сгорела, а работать было надо. Что мы придумали. Мы попросили истопника поднять температуру пара в котле, одежду заворачивали в одеяло и ложили в шайку и в шайке дезинфицировали перегретым паром. Все получилось удачно, сыпняк пошел на убыль. Врачи были нами довольны.

Вдруг появились случаи заболевания брюшным тифом. Мы брили больным головы. Брюшной тиф разрастался все больше. Приехала комиссия. Стали проверять во­ду. Оказалось, на заводе в водопровод попадали канализационные стоки. Когда это ликвидировали, болезнь закончилась. Куда после этого дели Чижова, не знаю.

2 мая 1935 года я начал работать дезинструктором в районе Усянки, там было организовано дезбюро. Когда я с семьей переехал в Куйбышев, я у роди­телей ничего не взял, жил я неплохо, звал отца и мать жить к себе. Все же 1935 год был не сладким. Хлеб, конечно, ели. Отец жил в Алтуховке, работал в колхозе сторожем. У него был большой сарай, там держали рогатый скот. Был большой огород. Отец сеял овес, пшеницу, сажал дыни, арбузы, капусту, свек­лу огурцы и в первую очередь картошку. У отца была корова. Она телилась ра­но. Он теленка кормил хорошо, растил до четырех пудов чистого веса. Отец давал мне мяса, муки, пшенички, поэтому моя семья не голодала, была одета и обута. Но жили мы не богато.

До 1939 года я работал в обществе Красного Креста и Красного Полумесяца, потом по приказу Минздрава наш отдел ликвидировали. Отец мне и в это время помогал, особенно осенью: мяса давал, масла, муки, пшена.

Шла финская война. Как приеду к отцу, он мне все наказывает:"Если тебя призовут, Родину не по­зорь и нас с матерью. В плен не сдавайся, чтобы нам было не стыдно на людей смотреть. В чужой стране, как бы ни хорошо тебе было, все кто-то мешает. На своей Родине, хоть в лаптях идешь, а себя чувствуешь свободным, и дышит­ся легко. Я, сынок, знаю, что такое чужая родина, я был в плену и год мне казался веком. Помнишь, когда я приехал в Москву из плена, меня встретила, как родная семья: обули, одели, накормили и отправили домой. Вот, сынок, какая у нас Родина!"

В 1940 году я работал в Гидроузле спецкурьером спецчасти. Там меня по­слали учиться в вечернюю школу. Я учился в 5-ом классе, но учиться пришлось только один год, война помешала. Я работал сутками, а по выходным перевозил материал: ломаные плиты и куски железобетона. Приду в 6 часов утра и кон­чу в 6 часов вечера. Хозяева были очень довольны и передавали мне заказы от соседей.

Платили мне 30 рублей, хлеб стоял 8 копеек килограмм. Иду домой, захожу в магазин, там чего только нет: икра красная и черная, всякие балы­ки, живая рыба. На гидроузле нам давали масло топленое и рыбу, выбирай ка­кую тебе надо.

 В августе 1940 года было принято решение: строительство гид­роузла закрыть и законсервировать, а рабочие кадры направить на строитель­ство важных заводов, был митинг. Начальник строительства гидроузла поехал укреплять границу. Меня послали в особое строительство НКВД, мы строили авиационные заводы. Я получал 400 рублей, супруга 200 рублей. Мы жили хоро­шо и с соседями жили дружно. У нас во дворе был садик, настоящий садик. Я каждое утро подметал там, чтобы дети могли играть.

 Мы знали, что война бу­дет. Мне свояк, он служил в Чите танкистом, прислал письмо, где писал, что они подались на границу с Германией.

 

1941 год.

     23 июня 1941 года я получил повестку. Прежде, чем идти в облвоенкомат, я собрал все свои документы, связал аккуратно и передал супруге: "Бери, мо­жет сгодятся тебе, а приеду живой, они мне нужны будут."

24   июня пошел. Военкомат находился на Чернореченской улице. Народу там было – ни одна пушка не пробила бы. Прихожу, подаю повестку. Военком спрашивает: "Ваши документы?" Я отвечаю: "У меня их взял какой-то Ваш офицер."

Нас разместили у забора. Двор был большой, а все заборы в слезах: мате­ри, отцы, жены с детьми. Долго нас не держали. Оружия не давали: получите там. Все было организовано. Вели нас группами по количеству, вмещающихся в один вагон, до воинской площадки, откуда производилась посадка. Нас ведут, а с боков: слезы, плачь, стоны, крики. Каждый, кто вел группу, знал свой вагон. Посадка проводилась очень организованно. У каждого вагона стоял стар­ший со своими бойцами. Я спросил того, кто нас вел и проводил посадку: "Кто главный в эшелоне?" Он ответил: "Это вам не нужно знать."

Закончили посадку в вагоны, подцепили паровоз, дают команду отправлять­ся, но поезд никак не может тронуться, жены, матери, отцы вцепятся в вагоны, того и гляди под колеса попадут. Их гонят, они снова цепляются. Но был конечный пункт, дальше стояли воинские части и всех отгоняли, а поезд шел тихим ходом. Когда последние вагоны освободились от провожающих, паровоз начал давать больше ход.

Поезд набирал скорость. Ехали с хорошим настроением: разбить врага и домой к ноябрю, пели песни и говорили: "Куйбышевские им бока наломают!"

По­садка производилась непрерывно, эшелон следовал за эшелоном. Ехали без остановок, останавливались только для раздачи продуктов по вагонам. Во время движения нас не бомбили.

Приехали в Гомель утром. Наш эшелон остановился, скомандовали "Воздух!", а потом "Отбой!", и снова поехали. На станции было много разбитых вагонов и тел погибших военных, её бомбили ночью. Разгружались быстро. К каждому ваго­ну подходил офицер и уводил со станции прямо в лес.

Вдоль леса тянулись траншеи. Я был назначен санитаром в 240 сп 117 сд. Обмундировали, выдали носилки, подводу и пару лошадей. Ходить по траншеям свободно было нельзя: летали самолеты и часто бомбили. Самолеты бросали бом­бы, которые визжали: думаешь, вот-вот сейчас разорвется. Оказалось, что са­молет бросал пустые бочки, наводил на нас панику, и мы перестали бояться визга.

21 июля после обеда с санитарной ротой прибыли в Рогачев, прямо на молококонсервный завод. Утром 22 июля нас на трех подводах отправили за ранены­ми, на каждой повозке ездовой и санитар. Противник нас обстрелял из орудий. Раненых с нами не было. Лошади были убиты, погибли два ездовых и два санита­ра. Мой ездовой был ранен в левое плечо, а на мне осколками была пробита плащ-палатка и посечена рубашка, на спине незначительные царапины. Противник занимал небольшую высоту и все просматривал. Когда я вернулся в роту, доложил обо всем командиру подразделения, он сказал: "Ты, Горяйнов, счастливый, ты свою смерть похоронил в Рогачеве".

Через некоторое время нас перебросили в местечко Журавичи. ...В район Журавичи пехота наша подошла раньше, мы пришли к вечеру... Шли пешком. На развилке дорог: Москва-Варшава и Могилев-Гомель стояло деревянное здание, говорили почта, и наш самолет. Наше санитарное начальство с нами не знако­милось, скорее раненых вывозить.

        В Журавичах меня сразу направили санитаром в 3-й батальон. Утром рано нас послали собирать своих раненых. Мы пошли пораньше, искали своих раненых среди неубранных живых и мертвых, наших и немцев, и знакомиться нам было некогда, все скорее...Здесь у меня был санинструктор. Он хотел познакомиться со мной поближе, но предупредил: "Если кому-нибудь скажешь, будет тебе пуля в лоб". Он предложил мне: "Давай прострелим друг другу руку или ногу и поедем домой". Но я такое знакомство отклонил. Потом он исчез вместе с двумя сани­тарами.

 В батальоне я встретил своего односельчанина Рагузина Дмитрия Ефре­мовича. Он был разведчиком. Уйдет в разведку, а когда вернется, скажет: "Я живой!" Он мне рассказывал, какая у гитлеровцев сила и часто говорил: "Сема, если я к тебе не приду, то считай, что я погиб". Последний раз он пошел в разведку 12 августа и не вернулся.

 

По данным сайта ОБД: Рагузин Дмитрий Ефремович, красноармеец 240 сп 117 сд, 1917, Куйбышевская обл, Кинель-Черкасский район, Алтуховка, пропал без вести в сентябре 1941.

 

В это утро немец пошел на нас в наступление и прорвал нашу оборону. Мы с девушкой санитаркой перевязывали раненного бойца. Был туман и дым. Немцы нос обошли, и мы оказались в их тылу, но я этого не заметил. Раненый увидел, что немцы ушли вперед и говорит мне: "Дружок, беги, а то останешься в плену, я идти не могу и меня ты не донесешь, может быть, сам ты останешься жив".

По нам била немецкая артиллерия, я бежал между рядами немцев, но из-за тумана они меня не видели. Сначала надо было пересечь передний край противника, а потом не попасть в окружение. Но мне посчастливилось: был сильный дым и туман. Я, конечно, догнал свою пехоту. Мои ноги и земли не доставали, как будто летел. Пехоту догнал, не нескольких солдат и даже не сотня и не две. Навстречу нам шли солдаты и спрашивали: "Винтовки там дают? Мы отвечаем: "Дают!" Встречаются два офицера, один молодой, другой - пожи­лой с усами и рыжей бородой. Молодой офицер на отступающих начал кричать: "Куда бежите?! Назад!" А пожилой на него: "Вы что, хотите пехоту в плен сдать? Посмотрите влево и вправо!"...  Был день, отступало нас много, но не давали идти немецкие самолеты, об­стреливали нас

Настал вечер, самолетов не стало. Нам сказали: рано утром группами бу­дем отходить. В одной из групп был я. Пришли в деревушку, нас встретил мили­ционер: "Вы куда?! Назад!" В это время в селе стали рваться снаряды. Милицио­нер запряг лошадку, посадил свою семью и уехал.

Мы стали отходить за дерев­ню. За деревней текла речушка, и был мост. Чтобы легче было идти, я бросил в воду свою шинель и вещмешок. Перешел мост. За мостом бабы убирали рожь, а их обстреливал самолет, не давал убирать. Я пошел строго на восток, там вид­нелся лес. Сел в овражке, разулся, снял обмотки и ботинки, связал ботинки обмотками и через плечо повесил. Бежал через поле к лесу. Возле леса меня нагнали еще два солдата. Мы не бежали, а летели, только пятки об задницу стучали. Дальше мы решили идти только лесом, чтобы не попасть под бомбежку.

Нам попалось болото, идти надо. С себя все сняли и пошли болотом. Шли по колено, а потом по грудь в воде. Немцы все время эту часть леса бомбили. Все-таки до темна мы вышли на сухой бугор. Сначала появился небольшой лесок, а потом матерый. Показалась деревушка. Стало совсем темно, место незнакомое. Куда идти, не знаем. Зашли в домик, спрашиваем хозяйку: "Войска наши есть?" Она нам ответила: "Были, но все уехали в тыл". Хозяйка нас покормила, легли спать, но не спится, немцы рядом. Встали рано утром, покушали и пошли. Спросили: " Как нам пройти на Гомель?" Старики ответили: "На Гомель? Придете прямо к немцам. Лучше, перейдите реку Сож, тогда будет вам безопасно."

Дошли мы до Сожа, довелось плыть. Переплыли, оделись, пошли дальше. Нас встречает жена лесника, спрашивает: "Вы, ребята, откуда?" Мы рассказали, она заплакала: "Наверное, мой муж тоже скитается." Идемте ко мне, я вас хоть грибным супом покормлю." Мы были рады, покушали, поблагодарили и пошли дальше.

Немного прошли, появилось село Большое Ухово. Нас встретили женщи­ны, накормили, и мы пошли прямо в сельсовет. Предъявили свои красноармей­ские книжки и сказали, с какого направления идем. Председатель нам говорит: "Я знаю, что оборона наша прорвана, и немцы движутся в направление Гомеля".

     Через несколь­ко минут связи не стало, все телефоны были отрезаны.  Приехал офи­цер наш на коне и еще офицер и с ним 6 человек наших солдат. Говорит, кто вы. Мы доложили. Офицер, у которого было 6 человек, лейтенанту Гусеву говорит, забирай с собой. Тогда я узнал своих товарищей: был Попов из Саратова, Сергеев из Серноводска Куйбышевской обл.

     Нас передали этой группе. Старший в ней был лейтенант Гусев Андрей Васильевич.

 

…Сидим, ждем, какие будут наши результаты, и вдруг к сельсовету движется скот рогатый, коровы и заходит в контору и говорит: "Я со скотом и 2 у меня бойца нам попоить скот, загнать в какое-нибудь помещение". И докладывают предсельсовета. Я и мой скот с двумя бойцами 117 сд.. Не успели они переговорить и советской власти не стало, все телефоны связи отрезаны.

   Вдруг на коне приезжа­ет прямо в помещение к председателю сельсовета: "Что у тебя здесь за люди? Председатель доложил приехавшему офицеру, с которым были два бойца из 117 сд, и вот трое тоже со 117 сд. Приехавший офицер тут же дает команду Гусеву: "Вот вам три солдата в ваше распоряжение, и вы за них отвечаете"….

 

    И тут же дает команду немед­ленно в тыл, и в ту же ночь погнали скот в тыл. Шли со скотом сутки, и никак не уйдем, за нами следуют немцы. У Гусева были две лошади с повозкой, была винтов­ка и граната. Гусев Андрей Васильевич, у него была специальность ветврач, был он уполномоченным 117 сд по заготовкам мяса для армии 117 сд и были большие права заготовления скота в колхозах и совхозах. Он выдавал чеки на заготовленное мясо. Эти чеки были действительны даже после войны.

   Вот наши были встречи случайные, и мы не могли выполнить его приказание, и уйти не могли, иначе шатались дизертирству. Я пишу, с кем была наша встреча: с Гусевым, Спириным и Новиковым, вот так и встретились случайно.

   Гусев с нами 5 бойцами шел, нас подгоняли фашистские гады, офицер отвечал за все, чтобы никто не остался в плену у этих гадов немцев и ника­кой власти не было. Мы дошли до небольшого городка Добруша, где машинист сделал последний прощальный свисток, поехал на восток вглубь тыла.

   Конечно, это даром не обошлось, немецкие самолеты бомбили Добруш, конечно, у нас потерь не бы­ло, но в школе лежали наши бойцы раненные. В те дни немцы школу не бомбили, но я сам видел, женщина стояла со своим ребенком у телеграфного столба. Прямое попа­дание бомбы, она погибла со своим ребенком, а мы пошли дальше, нам некуда отсту­пать, немец нажимал, чтобы взять в плен и поэтому офицеры нам останавливаться не давали.

   Идем дальше со своим рогатым скотом, день теплый, решил отдохнуть, пришли в село большое. Колодец среди улицы с корытом поить скот и управление колхоза против колодца. Подумал, дела будут хорошие, поим скот, едет на коне офицер прямо у правления колхоза вызывает старосту, приказывает немедленно весь хлеб раздать колхозникам, никаких запасов немцам, даже пустой хлеб косить. Этот офицер под­ходит к Гусеву, спрашивает, что за скот. Конечно, Гусев говорит, скот военный и приказывает немедленно в тыл скот.

   Вот мы гнали в тыл, не выполнить не имеем права. Да мы сами знали выходы из окружения, надо гнать скот 200 голов. Куда нас гонят, в тыл, а куда не знаем. Вот направляемся в Ростов-на Дону. Вот пришли в город Лиски на Дону, где появилась власть. Дальше двигаться не имеем права без его разрешения. В Лисках сутки жарили вшей, чтобы нас меньше ели,.В Лисках рай­военком, подумали, что рассчитаемся с рогатым скотом, но не тут-то было.

   Гусев пошел в райвоенкомат, принес новости: в 24 часа убраться в тыл . Конечно, Гусев взял в райвоенкомате список на весь личный состав, что мы не дезертиры. Конечно, мы шли не одни, шли заключенные самостоятельно, словно в сказке, шли старые и мо­лодые со своими детьми, кто на тележке своих детей везет, у кого корова ,запряжен­ная в телегу своих детей везет.

   Поезда шли тише, чем мы двигались, по метру. В 1941 году запад был весь на колесах и на ногах, и глазом не окинешь, что твори­лось с началом войны, немецкая банда гуляла по западу до самой Москвы. Под Моск­вой, конечно, зубы подбили и хвост отрубили, тут они почувствовали, с русским Ива­ном шутить нельзя. Здесь стали гнать, куда нас направляют к границе Саратовской области, так подвигались на Саратовское направление, но не один колхозный скот, все на одном направлении.

   Вот подходит осень, я был одет лучше всех: была палатка и пилотка с ботинками . Стало холодно, довелось приобретать теплое фуфайку, штаны. Но мне ,конечно, повезло сразу в одном селе приобрел фуфайку и брюки, конечно, довелось просить, но женщины были добрые, отдала брюки, правда худы, досталось чинить, другая дала фуфайку, конечно все это было поношенное, мужья ихи на фрон­те.

   Наше дело двигаться, но мы знали, где будем ночевать, день был хороший, Гусев нам говорит, помните, гоним скот, раньше пригоним, попросим женщин, чтобы нам помыться, а то настает зима. Мы, конечно, выполнили, пригнали раньше времени и дого­ворились с женщинами, чтобы истопили нам баню. Конечно все в голос в один: сейчас будет готова, только у нас нет тары, куда наливать горячую воду, сходите в тот дом, там живет старик, у него есть тара.

   Конечно, я пошел, попросил у него бочонок, он дал, только чтобы его тоже помыли, он был одинокий, никого у него нет. Баню нам истопили, пошли, старика в баню привели, помыли и обратно его отвели домой и посадили на печку. У него много висело валенок. Я попросил у него, он дал мне один белый, один черный, но я ничего ему не стал говорить, а иначе эти не даст, только сказал ему спасибо и дал ему табаку, он несколько раз повторил за табак.

   Я сам не знаю, что такое курево, но табак я раньше носил для всякогослучая, но правда валенки надо подшивать и то спасибо, где-нибудь подошьем и на второй день достал подвалки, люди все-таки добрые есть и есть чем помянуть. Сло­вом, мне подвезло.

   Утром рано погнали скот. В первое село зашли, опросили, сапож­ник есть? Мне сказали, вон в том дому, захожу, рассказал все, они без слов, тут же сына посадил и сам сел мне валенки подшивать. Гусев оставил мне коня, как подошьют, немедленно в такую-то деревню. Пожилой сапожник мне говорит:"Я сам пальцы в ногах поморозил в революцию", подшили и мне подает валенки и говорит:"Береги ноги, это наша жизнь."

   Все это бесплатно сделали, да у меня и денег не было, только мог сказать спасибо, а сам поехал догонять Гусева. Догнал и я жил, хоть бегай настало тепло.

   1941-42 год были самые морозы. Утром рано дальше в тыл, доходим до границы Саратовской области местечко Роднички и там была организована комиссия по распределению эвакуированных по какому маршруту идти, потому что по одному маршруту пускать нельзя. Вот Гусев построил нас, комиссия посмотрела на нас и говорит, что хлопцы молодые, догонят скот до Пестравского района Куйбышевской обл.

   Мы стали знать, что нам быть в Куйбышеве, а мы не знали, где в каком селе корм брать для скота, придешь всем надо скот накормить, напоить, а там себя находить, где переночевать. Пригнали скот в село, напоили, накормили, теперь ночевать. Нас двоих берет завхоз колхоза ночевать, мы намерзлись, отогреться, печку греет зав­хоз этого колхоза, садится ужинать, ест щи мясные, картошку жаренную с мясом, кашу молочную, а нам ни слова не сказал: "Эй, бойцы, вы по-видимому голодные?" Мы только и ждали этого слова, но не дождались и спать легли голодные, ну что сде­лаешь "насильно мил не будешь", будем ждать утра, кто-нибудь даст кусок хлеба.

   Что я сделал. Гляжу, на трубе лежит брусок мыла. Ночью беру кусок мыла и по направлению, куда нам ехать зарыл его в снег. Лёг спать, а не спится, жрать хочется. Хозяйка затоплять печку, глядит бруска мыла нет, чуть не упала с печки и кричит, говорила, накорми солдат, а ты не дал им покушать, вот и мыло съели.

   Нас повел к Гусеву, всех нас в сельсовете стали обыскивать, первого меня, а у меня фуфайка рваная, брюки драные, а шапка одно ухо заячье, другое лосиное, вот и все мое богатство. И когда всех проверили, Гусев наш и говорит: "Вы что солдат конфу­зите?", а я Гусеву говорю:"У него глаза, как бабник хороший, вот под марку нас мыло спер, унес бабам, а когти рвать с нас'' , но тут народу было много, и все как один засмеялись.

   Мы пошли по своему маршруту дальше на восток ближе к Куйбышевской области. Идем, а ребята говорят мне, когда доедем до мыла? Я отвечаю: "Как доедем мыло будет." От села отошли далеко, чтобы хозяйку не было видно, я кричу: "Стой!" Вынимаю мыло из снега. Все закричали "Ура!" Гусев тогда говорит: "Сумел мыло при­обрести, сумей баню истопить." Дает мне лошадь и говорит:"Ступай и остановись вот в этом селе, чтобы баня была до нашего прихода."

   Мне дело подчиняться стар­шему. Приезжаю к назначенному пункту, нашел двух женщин, говорю, вот нас 6 человек, истопите нам баню, вот вам мыло, только постирайте нам белье, они так обрадова­лись, чуть слезы не полились от радости и сразу затопили баню. Приходят ребята, баня готова, скот по назначенному загону, да и корм, нам осталось только напоить и в бане мыться. Все сделали, скот угнали в помещение на ночь и пошли в баню, помылись, чаем нас напоили и легли спать, утром встали, на подносе белье чистое, глаженное. Мы конечно отблагодарили, что они нам такое добро сделали , и одна жен­щина говорит: "Кто из вас может починить сани?" Я отозвался и сказал, могу сделать.

   Я взял с собой пару ребят и починили сани. Она несколько раз говорила спасибо, а мне дала чулки шерстяные и варежки. Тут я стал королем насчет тепла. Саратовская область готовилась к обороне, рыли противотанковые траншеи, это сам я ви­дел, рвы рыли молодые женщины и малолетние ребята.

   Мы теперь подходили к Волге. Там все было готово: теплое помещение, корм для скота, только осталось напоить. Все сделали, улеглись спать. Утром нам предлагают сдать скот, это нас не интере­сует, нам надо сдать скот по назначению, и мы будем в Куйбышеве. Конечно Гусев по­пал в райвоенкомат и оттуда идет радостный и улыбается: "Ребята, скот сдаем, сами едем в Куйбышев."

   Но мы очень довольны, что отмучились от этого рогатого скота, хоть немного отдохнем. Мы в Куйбышев прибыли 5 января 1942 года, Гусев нас сдал в облвоенкомат, и больше я Гусева не видел. Нас отправили в пересыльный пункт в Инзу Куйбышевской обл. в запасной 82 полк, там формируют и отправляют на фронт, туда поступают эвакуированные и кто отстал от своих частей и госпиталей.  23 мар­та я был на фронте.

Дата рождения
__.09.1920
Место призыва
Каракульский РВК, Челябинская обл., Каракульский р-н
Дата поступления на службу
__.09.1939
Наименование награды
Медаль «За отвагу»
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
690306
Номер дела ист. информации
3008
Архив
ЦАМО

(http://s61.radikal.ru/i171/1505/21/54eff206f2c7t.jpg) (http://radikal.ru/fp/fa6bce1bad224a84ba4da0dceea816dc)

Дата рождения
__.__.1920
Место рождения
Челябинская обл., Октябрьский р-н, с. Каракуль
Наименование награды
Орден Отечественной войны I степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 17, ящик 6
Номер документа
89
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР


   После окончания полковой школы до войны я окончил в г.Балашов, я попал служить в 240 сп в г.Куйбышев ул.Чернореченская № 48, там наш полк находился на зимних квартирах, а в лагеря мы выезжали Тоцкие, это недалеко от г.Бузулук. Служил я командиром орудия 45 мм. Командир полка был майор Сливченко, командир дивизии был полковник Чернигов. Начальником штаба полка был майор Жердев. Командир нашего 3-го батальона был капитан Чистозвонов. Начальник штаба батальона лейтенант Синельников. Командир батарей 45 мм ст.лейтенант Суслаев. Комбат 76 мм лейтенант Андреев. П0м командира полка подполковник Витушкин. Командир нашего взвода мл.лейтенант Акшевский, пом.ком.взвода   Мосякин, он где-то из днепропетрвцев.
   Командир 2-го орудия Кочайкин (мордвин). Из Тоцких лагерей нас погрузили в вагоны в 1941 3 мая и привезли недалеко от Чернигова и повели в направлении Киева. В лагерях им.Ворошилова под Киевом мы пробыли где-то недели две, где получили полный боекомплект. Оттуда своим ходом обратно через то место, где разгружались, пошли дальше и пришли на Днепр г.Жлобин. Там нам дали сутки отдыха. Шли мы день и ночь, коней кормили на ходу из торб. Оттуда мы написали домой письма, идем с кем-то воевать. Это было 13 июля 1941 года. После чего двинулись дальше.
   26 июля 1941 года ночью пришли дер.Сорокино. Это где-то от гор.Бобруйска 20-30км . Вышли мы лоб в лоб с немцами. Я,как и взвода, (командира взвода Акшевского ранило) с дури пошел с пистолетом в атаку. Конечно, получилось, мы их вроде погнали. Вышли наши танки 8 шт. У четырех кончилось горючее, два подбили, а два ушли. Мы продержались три дня. Потом немец нас толкнул и стали бежать.
   В г. Жлобине остановились, ночью переплыли Днепр и заняли позиции. Держались около месяца. Потом нас перебросили под гор.Рогачев. Навели переправы и с боем взяли г.Рогачев и еще какой-то совхоз, на поле которого были снопы, так вот на этом поле снопов было меньше чем трупов. После чего немец разбомбил наши переправы, и мы плыли через Днепр на своем пузе. И так нам пришлось через Днепр переплывать два раза: туда и обратно. Всё это было под огнем.
   Потом нас бросили под г.Севск. Когда мы оттуда отходили через реку Сож, меж собой шутили:"Немец на танках с ходу такую речку перепрыгнет." Вот такая была в то время обстановка. Где-то под Севском, не имея тылов, не имея продуктов на несколько дней, мы немцев остановили. Я разыскал штаб полка, где остался один зам.нач.штаба, он и ком.полка.
   У меня осталось одно орудие 45 мм, и еще мы украли у немцев их орудие 37 мм. Ко мне примкнули два взвода нашего батальона без пушек. Конечно, не подумай, что эти взвода полные. От нас остались рожки да ножки. И когда мы ели, сами не помним. Продержались мы где-то около месяца. Немец подтащил танки, авиацию, артиллерию, в общем силу.
   Пошел в большое наступление. Какой-то майор организовал оборону. Поставил на крышах пулеметы, поставил меня под крышей. Подпустили мы немцев на 200-300 м и открыли огонь.
   Немцы колоннами, и конечно, понесли большие потери, но т.к. у нас было всего две пушки.
   У 37 мм было всего 9 снарядов, расчет убежал. А я, как дурак, сам сел за наводчика и стрелял, пока меня не оттащили от орудия, т.е. кругом рвались немецкие снаряды. Но пушку я не бросил.
   И снова отступление. Потом где-то нас окружили. Какой-то пулеметчик раненый немцев задерживал и кричал:"Братцы, не бросайте меня!" .Все бежали, я остановил орудие, положил его на лафет и в это время меня царапнула пуля в левую лопатку выше сердца. Попал в госпиталь.

   В 275 сп я попал в период финской войны (до этого я был в полковой годичной школе в г.Балашов Саратовской обл.) 275 сп зимой находился в г.Бузулуке. Там я был в батарее 45 мм. Командиром взвода был мл.л-т Рябов, потом он стал командиром батареи. Помощником командира взвода был Трибунский, бойцы: Пидус Бабкин, мой друг Звонарев из Уфы. После, в Тоцких лагерях меня перевели в 240 сп ото было в 1940г. Зимой 240 сп приехал в Куйбышев, Чернореченская 48. Сначала я был в батарее 45 мм, комбат лейтенант Андреев (футболист, я с ним играл в команде), замполит был Семенов - погиб в первом бою, командир полка майор Сливченко, начальник штаба капитан Жердин, начальник артиллерии полка ст.лейтенант Суславьев, пом.командира полка по хозчасти майор Садовский.
   После лагерей в Куйбышеве при батальонах образовали спецподразделения (взводы: противотанковый, минометный ,связи). Командиром батальона был капитан Чистозвонов (старик, видимо попал в опа опалу), начальник штаба 3-го батальона лейтенант Синельников, наш командир взвода мл.л-т Акшевский, помощник командира взвода Вася Мосякин, ездовой Яша Куксин и я.
   1941г. зима, г.Куйбышев набережная. В мае мы поехали из Тоцких лагерей, проехали Чернигов и на первом полустанке выгрузились, из вагонов, сложили все лишнее в небольшой редкий барак и своим ходом пошли мимо Чернигова по уложенному кирпичей в елочку тракту, где по бокам стояли полосатые верстовые столбы. Так мы дошли до Киевских лагерей им.Ворошилова. Когда шли по лагерям, мимо клуба, там было такое: много людей в гражданской одежде, многие выпивши, с ними женщины, играют гармошки, кто пляшет, кто поет, кто плачет. За лагерями мы натянули каждый расчет палатки и приступили к нормальным занятиям. В ввиду сыпучего глубокого песка одну пушку таскали на себе всем взводом. Пищу готовили сам на взвод в ведрах из концентратов. В один из обедов, когда ели прямо в палатке из ведра, к нам в круг рядом с ведром опустился черный большой паук. Бойцы из переменного состава сказали: всем нам будет большая черная весть. Потом нам сказали - напали немцы.
   Выдали нам полный комплект боеприпасов, концентратов, белья, и мы пошли по тому же шоссе мимо Чернигова и того бора, где все оставили. Шли день и ночь, обед приходился и в два часа ночи и всяко. Коней кормили овсом на ходу из торб. Дни были очень знойные, на одном из привалов пехота стала выбрасывать из ранцев и вещмешков белье, концентраты и т.д. Ехал на машине комдив полковник Чернюгов на малой скорости и давал указание оставить все, но не бросать боеприпасов и оружия.
   Так мы дошли до Жлобина. По левую сторону Днепра в зарослях ивняка нам дали сутки отдыха. Когда мы отоспались,  мне предложил мой комвзвода Акшевский пойти посмотреть голубые мосты через Днепр. Мы пошли.
   Подошли к разъезду, где стояли товарные поезда. На платформах, обтянутых брезентом, было написано "сельхозмашины". Заглянули под брезент, там стояли пушки разных калибров, танки легкие типа БТ-24,25,26, у которых шаровые пулеметы, а у БТ-26 еще и пушка Ивака.
   К вечеру перешли по мосту через Днепр, Жлобин и двинулись дальше по направлению на Бобруйск проселочными дорогами. Уже в сумерки на другой или третий день в одной из деревень наше начальство обеспокоенно разговаривало о чем-то с крестьянами, которые сидели на завалинках. Тогда поступил приказ идти в авангарде: взвод 7-й роты, моя пушка, остальная рота (комроты капитан Селютин) и вторая пушка. Нам сказали, что немцы в Бобруйске пьяные ,и мы их пришпорим к утру. Пришли еще в одну деревню Каменка или Краснокаменка, направо церковь.
   Мы идем дальше, слева по огородам уже назад идет конная разведка. Мы вышли на край села, услышали залпы пушек и немецкую речь "Гуд,Гуд".
   Мы вкопали сошники прямо на улице возле сараев, приготовили лоток бронебойных и лоток осколочных снарядов, коней с зарядными ящиками отправили в укрытие. Бегут Суславьев и Синельников, мне говорят:"Елсуфьев, мы пойдем узнаем, что впереди". У Суславьева был голос хриповатый (потный напился из колодца воды). Они ушли. Через некоторое время слышу его голос:"Я вам покажу, я вам покажу". После чего два пистолетных выстрела и всё смолкло.  Бежит обратно Синельников, кричит: "Елсуфьев, здесь будет бежать Суславьев, смотри по нему не выстрели". Я ему сказал, что уже отбегался.
   Потом мы пушки на себе потащили обратно по огородам, через колючую проволоку, т.к. пехота ушла назад, и пришли к церкви. Там встала дивизионная артиллерия. Мы свои ПТО поставили впереди метров на 300 с обеих сторон дороги. Стало светать. Артиллерия через нас стала куда-то стрелять. Появился немецкий самолет-корректировщик. Между нами и артиллеристами начали ложиться разрывы. Мы по улице по обе стороны дороги пушки двигали вперед, пока ни пришли на то место, где были ночью (нашего командира взвода все время не было).
   Мы не знали обстановки. Потом по нам справа стал бить станковый пулемет. Мы определили по звуку, что наш   "максим". Командир второго орудия сержант Кочайкин (мордвин) встал на пушку и стал махать каской. Его пуля царапнула по коже правой руки. Возле дома, где мы стояли, лежало толстое бревно.
    Вдруг в густой вербе блеснул огонь, и по улице, как молния, пролетел снаряд. Мы легли за бревно. В бинокль я увидел силуэт танка. Мы перелезли через бревно с заряжающим Оленбургом (немец Ростовский). Я выстрелил бронебойным ,и танк загорелся. Второй танк болванкой отбил у пушки левое колесо. Пушка накренилась, и все равно мы и тот танк подожгли.
   Потом наши отошли, а меня оставили с пушкой, чтобы увезти пушку. Коней поранило, побило , и сразу везти было не на чем. Сижу я на бревне, жду, как вдруг по улице с тыла идут и стреляют три немецких мотоцикла. Я забежал во двор, потом в сарай. Сквозь плетень посмотрел на немцев, они проехали. Я снял сапоги и босиком огородами побежал к своим.
   Когда в бой вышли наши танки и пехота пошла в атаку, у двух танков кончилось горючее, а два ушли. В этом бою в числе других погиб замполит 7-й роты Семенов. Когда я бежал от пушки, на перекрестке, где церковь лежало много убитых немцев, через которых пришлось перепрыгивать. Выбежал на край деревни, там был старый ров и в ряд вербы. Я выглянул и увидел слева машины и мотоциклы. Я решил бежать по дороге. Мне казалось, что трассирующие пули летят не только по бокам, но и между ног. Слева была пахота, и я свернул, отбежал от дороги и лег в борозду.
   Мотоциклисты по мне стреляли. Вдруг изо ржи ударила пушка ,и один мотоцикл от снаряда подскочил, второй стал удирать, но его тоже разбили. Я побежал в рожь к пушке. Это стрелял командир орудия ПТО 2-го (наверное 1-го) батальона Гвоздев. Я у него спросил: "Где наши с пушкой?" Он сказал:"Там во ржи." Я пошел и не нашел, вернулся назад, Гвоздева уже не было, а по дороге в сторону Жлобина уже шли немцы, на конях артиллерия и пехота.
   Я переждал и пошел через дорогу в сторону к железной дороге, где стоял бронепоезд и бил по той деревне, откуда я убежал. Не добегая до бронепоезда, я стал махать, но он тронулся и пошел в Жлобин. Перейдя на другую сторону полотна, пошел вдоль линии, чтобы было видно дорогу, где идут немцы. Пришел в Жлобин к вечеру, наткнулся на свою хозчасть. Пом.командира полка майор Садовский приказал переодеть меня и накормить.
   Мне сказали, где пушка, шел мимо мостов, где было много войск, все хотят перейти на ту сторону Днепра, но какой-то полковник с маузером в руке (с ним майор и капитан) говорит: "Командующий приказал мосты не сдавать".
   Я пришел к пушке и сказал бойцу по фамилии Оленбург: "Беги к мостам и, когда будут пропускать, скажешь нам." Он прибежал, и мы на рысях к мостам. Когда через мост переходили, он был заминирован. Возле каждой мины стоял часовой. На втором мосту стоял бронепоезд.
   Нас направили в те самые кусты, где давали сутки отдыха. Мы поставили пушку у самой воды. Всю ночь переплывали наши танкисты. Начался немецкий артобстрел, мы стали отвечать, на утро стрельба из всех видов оружия. Так мы продержались. Потом нас ночью сняли и пошли по гредеру. Шли несколько с суток. Пришли к Днепру, на правой стороне Рогачев. Окопались. На вторую ночь навели понтоны, и на рассвете мы вступили в Рогачев. Пошли дальше.
   Очень большое поле какого-то совхоза, где были снопы, завязался сильный бой. Там осталось немецких трупов больше, чем снопов. Было несколько дней ожесточенных боев, затем нас обратно перевели за Днепр. Немецкая авиация все время висела над нами.
   Где-то на правой стороне реки Сож в бору был видимо вет.госпиталь, много убитых коней, разбитых повозок, и сам бор в буквальном смысле уничтожен в результате сильной бомбежки (мы ехали мимо). Потом мы двигались дальше в направлении г. Севск.
   В один из дней подъехал генерал-лейтенант. Шел с нами пешком, говорил командирам: "Надо идти прямиком по полю, а не дорогой." В это время появился двухфюзеляжный самолет "рама", по нему стал бить четырехспаренный пулемет, но пули отскакивали рикошетом.
   Пришли к одной из деревень. К нам присоединился командир взвода ПТО 2-го батальона лейтенант Горелов с повозкой и часть людей, пушки он обе потерял. Пошел я искать штаб полка, нашел. В окопе сидел нач.штаба Лукьянченко и телефонист. Спросил, где кухня, он мне показал. На небольшой одной из полок на тарелке лежал хлеб и сыр, он мне сказал поешь, я отказался, пошел к кухне.
   Вверху надо мной взорвались два снаряда шрапнель. Из леска вылетаем повозка продовольственная, за ней кухня на паре конях. Я им стал махать, затем стрелять, где там, только повар черпаком выбрасывает кашу на ковыль. Я подошел, ложкой попробовал несколько кучек, на зубах хрустит песок, пошел к орудию.
   Увидел, что-то блестит, банка консервов в томате. Я стал присматриваться, насобирал этих банок целый вещмешок. Пришел, люди обрадовались. Пришлось на каждого по банке, а мне две, с тех пор эти консервы не могу есть. Потом стали на передовую. Подошла пехота, окопались. На второй день пошли вперед, взяли деревню, вторую.
   Немец подтянул артиллерию, открыл ураганный огонь из всех видов оружия. К вечеру мы одну деревню оставили. Потом держались долго, хорошо зарылись в землю.
   Вот в это время и висела немецкая наблюдательная гондола с утра до вечера. В один из облачных (низких облаков) дней наши два истребителя сожгли её. По всей линии фронта мы кричали "Ура!", махали самолетам касками, пускали зеленые ракеты (Иван съел немецкую колбасу). Потом немец подтянул силу: пошли танки, бомбардировщики, артогонь. Истребители пикировали прямо в окоп. И мы отошли, в другую деревню. Снова заняли оборону , и немца остановили.
   Потом оборону держали возле леса, где было много папоротника. Здесь ранило мл. лейтенанта Акшевского в спину. Он бежал мимо нас крикнул пом.ком.взводу Масякину Васе:"Остаешься за меня." Вскоре ранило Масякина, главным остался я.
   Возле какой-то речушки мы заняли оброну, по ту строну немцы. К вечеру нас сняли. Идём, стоит верхом майор Сливченко, смотрит на нас, в каком мы настроении, а оно было подавлено.
   На другой день я встретил из 275 сп Бабкина, Пидуса, Звонарева и др. Они стояли с пушкой на краю ржи. Ночью и утром мы пробивались из окружения. Прорвались, идем лесной дорогой, на опушке лежит раненый возле станкового пулемета. Пулеметчик просит: "Братцы, возьмите, не бросайте." идут машины, повозки, никто не берет. Пришлось мне положить его на лафет.
   Какой-то здоровый рыжий капитан в деревне организовал оборону. Поставил на чердак колхозного большого сарая пулеметы, расположил пехоту, а меня с единственной пушкой поставил во дворе в створе ворот. Вот из-за горы показались немецкие автомашины. Не доезжая с километр, немцы из машин передних пошли цепями.
   Капитан все бегал кричал "подпускать на сто метров!." Когда пехота стала стрелять в упор, я открыл огонь осколочными по задним машинам. Три машины загорелись. По мне открыли артогонь, но я был оглушен выстрелами своей пушки и разрывов не слышал. Когда уже ребята свели станины, и меня оттащили, пушку укатили в укрытие. После меня пехотинцы спрашивали, как меня не убило, вокруг меня были сплошные разрывы. Я. им сказал, ничего не видел и не слышал.

   275 сп зимой находился в г.Бузулуке на берегу реки Махотки. Махотка - приток Волги. Командир батареи ст.лейтенант Грейскоп получал звание ст.лейтенанта при мне, т.е. в Тоцких лагерях. Мл.лейтенанта Рябова он еще зимой в период финской готовил вместо себя. Политрука Галеева помню, но он как-то то мало с нами занимался, а зам.полита Тимченко хорошо помню. Я был в расчете Каширского, а Трибунский был командир орудия и пом.ком.взвод.
   В то время в батарее было шесть орудий, наводчиком я был у Каширского. Каширский и Трибунский были очень дружны. Часто пели песни:"..По тротуару я шел торопливо, ждала меня дома жена. Вдруг подходит ко мне суетливо молодая девчонка одна..."    "..Вот в России в одной деревушке жили мирно два брата с отцом. Уважала их вся деревушка, и богатства было полон дом..."
   Я помню по 275 сп: Коваль, Королев, Семенов, Звонов - были в одном взводе, судьбу их не знаю. Много было выходов, особенно ночных по тревоге. После марша, утром лыжный кросс. Каширский и Трибунский пришли первыми. Был хороший лыжник Володя Лежнев, пришел третьим, и я притянулся за ним.


   В мае 1940г. меня перевели в 240 сп, командир батареи лейтенант Андреев. В декабре 1940г. мы из Куйбышева пошли 35 км марш, где застала ночь, там и долбили окопы. Я вызвался с 25 на 26 декабря быть полночи часовым и вспомнил - день на одну минуту прибавился. Наутро был "бой". За этот маневр весь взвод получил премии. Командир взвода мл.лейтенант Акшевский.
   В ночь пошли в Куйбышев, люди валились с ног, особенно южные национальности, уходили в сторону и ложились спать, их поднимали и заставляли двигаться. По приходу пообедали и пошли в баню, где почти все уснули. Были еще одни большие маневры, где летали самолеты с командованием ПриВО, это было зимой.   Мы окопались с пушками недалеко от дороги, пехота пошла вперед, потащили на лыжах"станкочи". Подъехал генерал, две звездочки на петлицах, посмотрел и сказал:"Лыжи людям -обуза!" Они их несли на плечах.
 
   В 1940 году образовали спецподразделения при стрелковых батальонах: арт.взвод 45 мм, , мин.взвод 82 мм, взвод связи. Я попал в 3-й батальон 45 мм орудия, наводчиком. По 45 мм батарее помню мл.лейтенанта Анашкина, командира 2-го взвода, в котором я был наводчиком, замковым был Синецкий, конопатый русый парень, уважительный, старательный. Старшину Муссоликина припоминаю, но не очень. Курбанова и Искандерова помню, что они дружили, Швецова, Римара вспоминаю, Донченко не знал.
   Из Тоцких лагерей в 1941 году мы вышли своим ходом, с собой взяли все имущество. На ст.Тоцк погрузились в вагоны, пушки закатили на руках, на платформах их закрепили, коней завели в крытый вагон, там остались четыре человека ездовых в том числе Куксин, а расчеты ехали в другом вагоне, где были еще люди из пехоты и один имел орден Красного Знамени за финскую (я его раньше не видел). 
   Нигде не выходили. Приехали на полустанок недалеко от Чернигова, выгрузились. Примерно с полкилометра от жел.дороги был барак, все лишнее туда снесли, забили мы свой ящик. Сказали, что будет охрана. Снарядов и боеприпасов у нас не было, сказали, будут маневры, но мы догадывались, что-то не так.
   В то время было с Турцией напряженно, но с Германией же был договор о ненападении. Пошли мы по направлению на Чернигов. Это было на закате солнца. Или мимо Чернигова рано утром. Дорога, уложенная кирпичом в елочку, даже столбы верстовые полосатые стояли. Разговор шел: "Дорогу строила Екатерина II и по чей проезжала".
   Шли в направлении на Киев. Пришли в лагеря им. Ворошилова. Когда шли по лагерям, то в лагерях было много гражданских, большинство мужчины, были женщины, дети. Мужчины выпивши, пляшут под гармошку, под балалайку. Кто в чоботах, кто в лаптях, женщины плачут. Прошли все лагеря, углубились в бор, натянули две палатки по-расчетно, стали заниматься огневой подготовкой.
   В бору глубокий сыпучий песок и таскали всем взводом только одно орудие. Пищу готовили в ведрах сами, из ведер прямо и ели. У нас были люди переменного состава из Куйбышевской обл., вот из них двоим поручили кашеварить из сухого пайка.
   Там мы были не долго, примерно дней десять. В один из обедов к нам в круг спустился большой черный паук, один из переменного состава сказал: "Для всех нас будет большая и плохая новость!" В один из дней пришел командир взвода мл.лейтенант Акшевский. Запрягли коней, прицепила пушки, приехали на склады получать боеприпасы, продукты, белье, шанцевый инструмент, фураж. И в ночь двинулись по той же дороге мимо Чернигова, мимо того барака, где оставили каптерское барахло.
   Орудие цепляется за зарядный ящик, который разделен внутри на две половинки, В каждую половинку помещается пять железных лотков (зарядный ящик тоже железный). В каждом лотке 5 снарядов, снаряды не раздельные, итого 50 снарядов. К пушке еще сцеплены два зарядных ящика, это комплект 100 снарядов. Половина снарядов бронебойные, половина осколочные. Пушку и зарядный ящик везет пара коней и пара коней зарядные ящики. Один верховой конь у командира орудия. Повозки во взводе не положены, расчеты идут пешком, шли день и ночь, были остановки для еды, обеды приходились на два часа ночи и всяко.

   В один из дней на привале пехота стала бросать под откос запасное белье, которые хуже переносили, и концентраты, а потом и весь ранец или вещмешок. Ехал на машине комдив Чернюгов и дал команду не бросать вооружение и боеприпасы. И так люди облегчились. Никаких проводов нигде не было. Полетов самолетов в пути не было. Сколько дней шли не помню, но долго, изнурительно, кажется долго.
   Капитан Селютин, командир 7-й роты кадровик (наверное Чулисов). 
   Системы довоенных танков мне пришлось изучать еще в 1939 году в полковой арт.школе и даже плавать на амфибии. 7-я рота 3-го батальона под командованием капитана Селютина шла в авангарде. Наше первое орудие шло впереди за взводом, а второе орудие шло сзади роты, это авангард батальона. Наводчика 2-го орудия по фамилии не помню. Колю¬чая проволока была в качестве изгороди.
Дивизионная артиллерия была 76 мм с двумя откатниками, 2 батареи 8 орудий. Они стояли на открытых позициях, т.е. окапываться не было времени.
   Конную тягу я не видел. Связь видимо была, потому что, когда стало светать, пушки открыли огонь через нас, но не прямой наводкой, значит, командиры батарей были где-то впереди и огонь корректировали.
   Наши танки пошли в атаку с рассвета, за ними пошла пехота 3-го батальона. В то время немцы были в траншеях, танков и мотоциклов ихних не было, только летал самолет-корректировщик.
    Когда я бежал от пушки по огородам, наших в деревне никого не было, или вернее я никого не видел. Немецкие мотоциклы заехали в деревню с нашего тыла. Когда я выбежал из деревни, то видел слева примерно в километре скопление немецких машин и мотоциклов. Я решился бежать по открытой дороге. От скопления за мной погнались два мотоцикла, начали по мне стрелять, мне казалось, что трассирующие пули пролетают даже между ног.
   Я свернул влево с дороги, побежал по пахоте. Мотоциклисты остановились, продолжая по мне стрелять, мне попалась борозда, и я в неё лег. Никого из наших на дороге и вокруг я не видел. Метров 500 во ржи стояла пушка, которая разбила мотоцикл, второй стал убегать, но снаряд достал и его.
   Я тогда побежал к этой пушке, где она стояла замаскированной. Возле нее был сержант Гвоздев с расчетом. Я спросил, где наши со вторым орудием, Гвоздев мне показал направление, я еще сказал:"Не найду, приду обратно к Вам."
   Когда вернулся, Гвоздева с расчетом и пушкой уже не было. Пока я бегал во ржи искал кого-нибудь из своих, немцы пошли по той дороге, где я бежал, в сторону Жлобина. По ту строну дороги далеко стоял наш бронепоезд и вел огонь по деревне, из которой я убежал. Я переждал во ржи, пока пройдут немцы, пересек дорогу и побежал к бронепоезду. Когда стало близко, я пошел шагом и стал махать руками, чтобы по мне не открыли огонь, но поезд дал два гудка и пошел в сторону Жлобина, Я зашел на железную дорогу, пощупал рельсы, они еще были горячие. Перешел на другую сторону, пошел вдоль железной дороги с таким расчетом, чтобы мне было видно другую сторону.
   Так шел до темна. Лег под куст и уснул. На рассвете проснулся и побежал дальше. Прибежал в Жлобин, на окраине наткнулся на хозчасть полка, увидел майора Садовского, которому положил, откуда я пришел. Он приказал меня накормить и переодеть. (Когда я остался у пушки без колеса, за мной и пушкой должны были приехать, т.к. её везти было не на чем, кони были побиты и поранены. Когда мотоциклы заехали в деревню с тыла, я забежал во двор, потом в сарай, где было немного соломы. Я поглядел на немцев сквозь плетень, снял сапоги, ремень с кобурой, каску, и все положил под солому, пистолет положил в карман. Когда я ползал в пахоте, к потной одежде пристало немало грязи. Когда я переодевался, один из бойцов на украинском языке говорил:"Товарищ майор, у него гимнастерка и штаны побиты пулями).
   Садовский рассказал мне, где найти пушку Качайкина. Я пришел к мостам: на одном стоял бронепоезд, через второй никого не пропускали, приказывали занимать оборону. В войсках была неразбериха, летали немецкие самолеты, стреляли наши зенитки. Пушку со взводом я нашел у дома метрах в 200 от Днепра. Пом.ком.взвода Мосякин послал бойца Оленбурга к мостам, чтобы он сообщил, когда будут пропускать через мост.
   Оленбург прибежал, и мы на всех парах с орудием побежали к мостам. Бронепоезда уже не было, мосты были заминированы. Мы перешли на левую сторону Днепра и возле реки окопались. Стреляли по церковной каланче и по пожарной вышке, считали, что там корректировщики.
   Командир взвода мл.лейтенант Акшевский с нами был мало, но когда стреляли по Жлобину, он был с нами. Ночью переплывали танкисты, говорили, что танки стояли под депо, но не было горючего, какой они части не знаю. Потерь у нас не было, но людей, которые из Западной Украины и Западной Белоруссии, республики Немцев Поволжья, в том числе Оленбурга, у нас отобрали. У нас осталась одна пушка и зарядный ящик, остальные остались в той деревне, вывезти их было нечем, пополнения никакого не было.
   По Рогачеву мы не стреляли, стреляли крупные орудия. В Рогачев мы вошли вместе с пехотой. Рогачев был в огне и в развалинах. Сразу вступили в бой. Позиции меняли без конца. Пехоту поддерживали огнем и колесами, т.е. пушку катили на суках следом за пехотой. Сильный бой был на поле, где было много снопов и не меньше убитых наших и немцев особенно, лес был впереди справа. Потом нас обратно вернули за Днепр, где пробыли ночь и двинулись на северо-запад.
   В 3-4 км от реки Сож на правом берегу был вет.лазарет. Помню был дождь, мы двигались, но где не помню. Командир взвода 2-го батальона потерял оба орудия и к нашему взводу присоединился, у них была только пароконная повозка. Потом они куда-то ушли, и я их больше не видел. Когда стали в оборону, я пошел искать кухню. Наткнулся на КП полка. В окопе был начальник штаба и телефонист с аппаратом. На тарелочке лежали ломтики сыра и хлеба. Начштаба капитан Лукьянченко предложил мне поесть, но я отказался, хотя был голоден.
   Я спросил, где можно найти кухню. Он показал на небольшой лесок, а кто командует, я не спросил. Пока шел в направлении леска надо мной разорвался три снаряда шрапнели. Из леса на галопе уехала кухня и проповозка. Потом мы наступали на какое-то небольшое село, немцев потеснили километров на 10, потом он нас потеснил, и мы заняли оборону. Хорошо окопались в один ряд с пехотой. Держались долго. В это время и висел немецкий аэростат, пока его не сожгли наши летчики.
   Немец подтянул войска и рано утром пошел в атаку. Шли танки, бомбили самолеты. Мессершмитты пикировали даже в окопы, мы не выдержали и отошли. (Да, по танкам стреляли, часть их загорелось, орудие вытащили на руках, потом подцепили на коней. У нас было одно орудие, одно и осталось, а в батарее я не знаю). Под натиском отходили целый день, ночью в деревне заняли оборону, окопались. Утром немец снова пошел в атаку, но дальше его не пустили. Потом мы заняли оборону на опушке большого леса, недалеко какая-то речушка, слева деревня. Акшевский где-то был, бежал мимо нас, крикнул:"Мосякин, остаешься за меня, я ранен!"
   Потом мы еще отводили. Снова занимали оборону где-то на опушке леса, где было много папоротника. Я пошел в лес с товарищем из переменного состава, были там недолго. Он мне говорил, что папоротник цветет ночью на день Ивана-Купала. В это время был артналет. Когда пришли к пушке, нам сказали, что Мосякин ранен, а Качайкин (не могу вспомнить, куда он девался). Мы тут еще ночевали.
   На утро немец пустил много танков пехоты, и мы снова стали отступать. Это еще было раньше, когда мы попали в окружение. Я видел Бабкина у пушки, он был не один. Прорвались, стали лесом уходить. Немцы нажимали, один пулеметчик прикрывал. Он кричал: "Братцы, не бросайте меня, я ранен!". Но никто его не брал, пришлось нам положить его на лафет, шли мы день и ночь. Пришли в какой-то город и большую узловую станцию, где было много путей, стояли паровозы, вагоны. После чего ушли в какие-то болота с камышами и заняли оборону на опушке леса. Потом еще отходили. Летал наш двухкрылый самолет, сел за лесом, потом поднялся и улетел на восток.
   Тут меня ранило осколком. Пулеметчика мы не спрашивали, какой он части. Капитана рыжего, который организовал оборону, и мы отбили немецкую атаку, я раньше не видел, какой он части не знаю. Потом немцы слева от нас прорвали нашу оборону, чтобы нас окружить. Мы стали отходить. В период отхода приходилось несколько раз разворачивать пушку и отбивать мотоциклистов и автоматчиков. Когда вышли из опасной зоны, снова заняли оборону.

Дата рождения
__.__.1918
Место рождения
Оренбургская обл., Алексеевский р-н, с. Самаркино
Наименование награды
Орден Отечественной войны I степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 19, ящик 21
Номер документа
84
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

   Призван 24 июня из Кротовки Кинель-Черкасского р-на. Выехали 26-го, начальником эшелона был капитан. Сначала приготовились выгрузиться перед Гомелем. После обеда выгрузились в Буда-Кошелеве. На пяти платформах были машины, выгружались до вечера. Были со мной сержант Милехин Петр из Тимашево Куйбышевской обл,  Рагузин Алексей.
   2-й эшелон в этот же день попал под бомбежку. Лейтенант привел час в лес. Сдали лошадей, а нас повели в лес и выдали обмундирование. 150 человек.
   Привел в кусты, разбирайте винтовки. Потом 2-3 дня шли бои. Ходили в атаку и несколько раз меняли позиции. Обратно переходили по понтонному мосту. Кухни не было, в основном питались сухим пайком.
   12 августа на позиции обрушились минометы, артиллерия и пошли танки, штук 5. До обеда держались, потом начали отходить. Запомнилось, что старшина принес кашу ,и нам не пришлось её есть. В это время команда "На передовую!" Потом отошли, перешли по мосту Сож. Двигались 2-3 дня из окружения. Встретили роту саперов полка. Потом попали в 277 сд. Далее наш путь боев лежал через Вышков, Семеновку.

Дата рождения
__.__.1912
Дата поступления на службу
26.05.1941
Наименование награды
Медаль «За боевые заслуги»
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
744808
Номер дела ист. информации
1473; 76
Архив
ЦАМО

(http://s016.radikal.ru/i337/1505/86/10b23a5fed03t.jpg) (http://radikal.ru/fp/675b5b22d2b545378628df5aa1a2835c)

   Могу Вам сообщить о Чернове, был командиром взвода в 9 роте, его ранило в первом бою в левую руку, он прибыл домой, работал учителем. Я вспомнил пословицу майора Садовского, это было в лесу под Черниговом с моим часовым. Он сказал: "Пойми от него что-нибудь, каких чудаков может на свет земля народить."
   26 мая 1941г. я был призван Кинельским райвоенкоматом на сборы 45 дней. 26-го в 5 засов вечера с дачным поездом нас отправили в Куйбышев в обл.военкомат. Мы пробыли по 29 мая, нас обмундировали, мундиры были Б/У. Нас призвали 12 лет, сразу сформировали 240 сп, я попал в 3-й батальон в хозвзвод. Командиром батальона был майор Звонарев (капитан Чистозвонов), начальником штаба лейтенант Синельников, командиром хозвзвода был лейтенант Кошин, потом его взяли в строевые, нам дали лейтенанта Неретина , и мы с ним воевали.
   В Тоцк мы прибыли 29 мая 1941г. поздно вечером. Жили в палатках, занимались строевой, политподготовкой и военным делом.
   15 июня нас подняли утром рано, построили и маршем пошли на станцию Тоцк. Мы, 3-й батальон , пришли первыми и получили эшелон и стали грузиться. Мне дали кладовую. Я принял. Погрузил совместно с командиром отделения Кузнецовым. В 15.00 мы выехали первыми в сторону Куйбышева. Нас везли, как заключенных, на каждой станции выставляли часовых. В 18 часов мы прибыли на станцию Кинель, часовые не пускают, я попросил разрешения у начальника штаба Синельникова добежать до парикмахерской при вокзале, я там работал заведующим и мастером, передать жене гостинец. Синельников ответил: "Что, хотите разглашать государственную тайну? Никуда!".
   Нас повезли через Куйбышев, Сызрань и привезли под Чернигов с 20 на 21 июня 41г. Мы приехали под Чернигов, разгрузились в 2 часа ночи и строевые подразделения ушли в село Красные лагеря им.Ворошилова, а мы, хозяйственники, были до 25 июня в лесу, охраняли.
   25 числа пришли машины, мы погрузили и тоже отправились туда, разгрузились.
   26 июня 41г. мы получили 7 повозок и все необходимое для батальона погрузили на повозки. А 27 июня 41г. на зорьке мы вышли в  поход. Шли через Чернигов, Гомель и до Жлобина. Марш 350 км пешком. Я разбился ногами, отстал от своих, меня догоняет командир дивизии, полковник, мне помнится, что у него были рыжие усы, белое лицо, плотное тело. Он спросил:"Что с Вами?-я ответил, что больные ноги. Он спросил:"С какого подразделения?" Я ответил:"3-й батальон 240 полка." -"Будет скоро привал, Вы доложите командиру взвода, что командир дивизии приказал посадить Вас на повозку"-вот я только узнал своего командира дивизии. 
   3 июля 1941г. мы пришли под Жлобин в 3 часа утра. Окопались на левом берегу Днепра. Жлобин был на правом берегу Днепра. Мы пробыли до 5 числа.
   5 июля 41г. в ночь мы пошли в наступление на Бобруйск, но Бобруйск был занят немцами. Так примерно в 2 или 3 утра завязался бой. Примерно 11 часов или 12 бились, а потом наши пошли в отступление, бежали, кто как придется. Я видел, как бежал Чернов Петр, раненный в левую руку выше локтя, в одном белье, командир взвода 9 роты и ряд других. Когда прибежали в Жлобин, нас не пускали через мост. Скопилось довольно много народу, и появились немецкие самолеты и сделали 4 захода на бреющем полете. Побило очень много народу. Тогда приехал бригадный комиссар, дал команду пропустить через мост. Только мы прошли, тут же взорвали мост.
   Мы встали на старые места, откуда пошли в наступление, из батальона пришло меньше половины. Не пришел командир батальона Звонников и ряд других командиров.
   Мы заняли оборону, стояли до 9 июля 41г. 9-го числа на зорьке нас сменила Ульяновская дивизия (154 сд), а мы ушли на пополнение в лес. С 9 по 13 июля 41г. мы получили всё необходимое и пошли в наступление под Рогачев. Рогачев был занят немцами, мы его выбивали.   
   18 июля 41г. мы выбили немца и форсировали Днепр и реку Березину ( Друть), вышли на правый берег Березины, там была деревушка и молоковарный завод.
   Мы уехали по направлению к Жлобину, мы были во втором эшелоне, заняли огневую позицию, пробыли сутки, снова команда "занять за заводом!", мы переехали, заняли по направлению Бобруйска, где стояли 2-е суток, потом снова приказ, переехать на тот рубеж по направлению к Жлобину.
   Я был оставлен за командира взвода, а они куда-то ушли, время переброски, в 14.00 я обозу дал команду подготовиться, сам поехал до кухни, спросил, где командир взвода, повар ответил: "Вон в землянке пьют". Я зашел в землянку, доложил о готовности обоза, о получении распоряжения о переброске на другое место. Время 14.00, мы тронулись, доехали до завода, остановились. Он начал бить по нас из минометов. Мы тронулись до деревушки, в деревушке обратно остановились, и здесь меня ранило в левую ногу, пересекло главное сухожилие напротив щиколотки, и я покинул фронт.
   Я узнал о гибели командира полка 9 июля утром. Он был в гробу, он был тяжело ранен, жил одни сутки, его ранило 6 июля в первом бою.
   Синельников меня должен знать, как облупленного, я их со Звонниковым брил, граж-данская специальность моя парикмахер. Когда меня взяли в Тоцкие лагеря, в это время я работал в Кинеле при вокзале заведующим парикмахерской и там же жил, а сейчас живу в Зубчаниновке.
   В 47 году я купил домишко в Зубчаниновке и до сих пор живу по этой усадьбе.
   В батальоне я был обозно-вещевой кладовщик или просто батальонный кладовщик, у меня все было на руках: боеприпасы, обмундирование и питание и кроме этого все время по ночам ставили старшим караульным. Сутки был связным у Синельникова, держал связь с полком. Это было 4 июля 41г., а 5 июля мы пошли в наступление за Жлобин.
   От Жлобина мы ушли километров 20-25. Все мое хозяйство погрузили на 7 повозок, мы отъехали от Жлобина километров 15-17, у нас лошади повставали, не тянут. Была на дороге деревушка, мы в ней взяли трактор и все повозки связали и потянули трактором, а на лошадях ездовые ехали верхом сзади нас. Не доехали километров 10-12 до Бобруйска, и в 3 часа ночи завязался бой. Примерно через час прибегает посыльный: "Давай боеприпасы на передовую!". Я отцепил или отвязал повозки с продуктами и фуражом и 3 повозки с боеприпасами отправил с трактором на передовую. После этого вскоре встает командир взвода Неретин и уходит, оставляет за себя помощника Уварова. Прошло некоторое время, Уваров встает и уходит, оставляет за себя командира отделения Кузнецова - непосредственного моего начальника. Буквально через такое время, как и это, встает и приказывает мне: "Корнеев, остаётесь за командира взвода." Я ему сказал:"А ты куда?" Он мне ответил:"Я пошел за лошадьми." Я ему сказал: "Пошли бойцов". Он ответил: "В армии командирам не указывают, повтори приказание." Я повторил и остался.
   Пришли лошади, я повозки приготовил на ход. Ездовые приехали, подпрягли лошадей, а кухонный ездовой растерял подтяжки. Я показал, поводья подтянул, он уселся на козлы. Только я закончил работу, и рядом разорвался снаряд. Лошади подхватили, и он уехал. Я остался пешком. Когда я шел, то наши бойцы бежали кто как. В это время ехал на машине полковник, остановился и стал задерживать людей:"Куда? Давай назад!"
   Я подошел к нему и сказал:"Товарищ полковник, куда Вы их вертаете, добивать? Вы видете, они в чем? Если б танки бились об лоб, тогда можно их вертать назад, а то ведь лоб разбивается об танк!" И он сел в машину и уехал. Я был вооружен, со мной была винтовка. Я подхожу к той деревушке, где мы взяли трактор, смотрю, сидят наши бойцы, сложили продукты с повозок и сидят, а повозки и лошадей угнали в укрытие."А разве с продуктами в укрытие нельзя было отправить?" Они все хором:"Так распорядился Кузнецов". "А из Вас ни одного не нашлось умного подсказать ему, что продукты на повозке не мешают?"
   Простояли мы примерно с час, немец стал по нас стрелять. Справа впереди стоял дом, то ли это была школа, то ли правление колхоза, туда свозили раненых, там все время толпились люди, и он по ним стрелял. Я стоял левее дома. Мимо нашего дома он выстрелил, снаряд пролетел мимо меня метр-полтора от меня. Меня волной контузило, ударило об угол правым виском. У меня страшный был шум в голове и в глазах мелькали красные, синие, желтые, зеленые огоньки. Примерно через час я стал входить в себя. 
   Тут пришел Кузнецов. Я спросил его:"Где лошади?" "Там." "Давай сюда". Он ответил:"Куда давать? Он бьет". Я ему сказал: "Ты что, нас хочешь живыми сдать немцам?" Он ответил -"А куда бежать? Некуда! Он бьет." Тогда я дал команду:"Ребята! За мной!" и взял влево и ушли. Продукты бросили. Кухонный ездовой выехал, приехал к нам.
   Пришли за Жлобин, вернулись на старое место, откуда пошли в наступление. Пошли в наступление, 750 чел. был батальон, а вернулись не более 350 человек. Пошли в наступление, я выдал из расчета 15 патронов и по 2 гранаты на бойца.
   Я командира полка только видел в гробу 9 июля утром рано. Я спросил: "Кто это?" Мне ответили ребята:"Наш командир полка"- и мы ушли в лес. Мы были в лесу, получали пополнение.
   12 июля в ночь на 13 июля мы вышли под Рогачев. Днем отдохнули в лесу и ночью на 14-е пошли к Днепру. Рогачев был занят немцем. По 18-е мы его выбивали из Рогачева. 18 июля мы форсировали Днепр по понтонному мосту. Рогачев был дотла сожжен. Только осталась одна средняя школа, одна стояла и где-то на дальних окраинах может быть десяток домов. По-моему 2 или 3 км справа протекала река Березина (Друть). На правом берегу Березины был рабочий поселок, так домов на 100 или 150. Примерно с километр был молоковарный завод.
   Мы уехали километра 2-3 по направлению к Жлобину и остановились. Тогда я вернулся за обозом. Приехали, окопались. Часа 2-3 отдохнули, приказ перейти обратно поселок и окопаться за молоковаренным заводом. От завода мы ушли километра 3-4, там на лощине окопались.
   21 июля 12.00 я получил приказание подготовить обоз и в 14.00 двигаться на старое место, откуда прибыли. Я дал команду запрягать и подъехать к кухне. Я поехал до кухни и спросил повара, где командир взвода. Он ответил:"Вон в землянке пьют." Я зашел в землянку, доложил. Он спросил: "Обоз готовьв 14.00 выехать?" Он на Кузнецова:"Налей ему чайной!" Кузнецов налил, я разлил на два, добавил водой и поехали, заехали в молоковарный завод. Он стал бить по нас. Мы тронули, приехали в поселок, остановились. Мои лошади чуть прошли дом, а повозка прямо под домом.
   Он первый снаряд дал недолет. Я крикнул:"Ребята недолет 50, цель по мне, следующий снаряд мой!" И сверкнула у меня мысль, надо перелезть на ту сторону, а то меня сейчас ранит. Поднял левую ногу на колесо, хотел перелезть, у меня обратная мысль, здесь ранит, а там убьет. Только спустил ногу, и слева метрах 10-15 разорвался снаряд и осколком мне по ноге. Я крикнул:"Есть, братцы, левая нога!"-и побежал за лошадьми. Догнал, сел, Уваров подъезжает: "Что, Корнеев, ранило? Я говорю:"Да." Он привел санинструктора, сделали перевязку. Я доехал до того места, где были 18 июля, стал слезать, но нога моя не шевелится. Я подполз к Уварову и сказал;"Отправляй меня в санбат." Уваров дал команду Переплякову, чтобы он отвез меня.

   Только выехали на дорогу, идет санитарная повозка. Меня пересадили к ним и привезли в полковой санбат. Меня взял санинструктор, подходит ко мне врач Бруснигин и говорит мне:"Что, Гриша, попал? ". Он санинструктора послал за другим, а сам занялся со мной. Очистил мне рану, промыл спиртом, и мы с ним попрощались. Это был мой постоянный клиент, когда я работал в Кинеле, он работал в Кинельском районе, село Бобровское.
   Меня ранило 21 июля в 5 часов вечера (СХЕМА). Из санбата нас везли ночью, куда, где, описать этого не могу. Только нас привезли близ железной дороги. Нас свалили в колхозную конюшню, день мы пролежали, вечером 22 июля пришел поезд, нас погрузили в вагоны и привезли в Брянск 24 июля. Там пробыли до 29 июля.
   29 июля пришел эшелон, нас погрузили и отправили в Болошов, госпиталь 1035. 7 ноября нас отправили в Ферганскую область Багдадский район станция Серова. Там мы пробыли с 18 ноября по 18 февраля 1942г. Этот госпиталь эвакуировался на фронт, нас перебросили в Фергану в госпиталь 1038 , и там я пробыл до 29 мая 1942г.
   Когда я был в Брянске, у меня была температура 41,5-41,8, было заражение. Уваров был в чине помкомвзвода, носил 3 треугольника. Перепляков был повозочный ездовой ( Алексей Фёдорович,1912,погиб с сентябре 1941,прим.автора), он погиб, прислали извещение.
   Полковник был среднего роста, лицо белое полное, вроде были маленькие усики, блонже, но это не точно.
   После формировки, после первого боя принял командование Синельников В.Ф. Мне в эти дни не пришлось ни разу столкнуться с комбатом. Я слышал от Синельникова, что принял командование батальоном он.
   Мы в ночь 20 на 21 июня приехали под Чернигов, все хозяйство перенесли в лес и строевые подразделения ушли в лагеря им.Ворошилова, село Красное, 52 км по направлению Киева. А мы, хозяйственники, остались. 25 числа мы тоже уехали туда. А 27 числа на зорьке всей дивизией вышли в поход. Прошли обратно Чернигов, Гомель и дошли в 3 часа утра до Жлобина. Остановились на правом берегу Днепра. В 3 часа мы окопались, был нам здесь отдых. А 5 июля мы вышли в наступление, перешли Днепр, Жлобин, пошли на Бобруйск. Не дошли до Бобруйска км 12-15 и в 3 часа утра завязался бой. Примерно в 11-ом часу мы пошли в отступление.
   Нас через мост не пускают, немец сделал 4 или 5 заходов на самолетах бреющим полетом, много поранил. Потом нас пропустили через мост. Мы перешли и заняли старые окопы, и в них мы были по 9 июля. 9 числа на зорьке нас сменила Ульяновская дивизия. Мы ушли на пополнение. Получив пополнение, пошли под Рогачев. Немец занял Рогачев, мы его выбивали по 18 число. 18-го выбили и форсировали Днепр и Березину речушку. На берегу Березины стоял молоковарныи завод и был рабочий поселок-деревушка. В ней не было ни единой души гражданских.
   Нам было приказано занять левый фланг. Мы пошли по направлению к Жлобину. Через 3 часа нас вернули обратно за молоковарный завод. Мы были во втором эшелоне. И там мы находились по 21 июля 41г. по направлению Бобруйска.
   21 июля в 12 часов дня я получили  приказание, чтобы двигаться обратно в направление молоковарного завода. Я поехал, доложил командиру взвода. Доложил и поехал в эту деревушку и здесь меня ранило осколком в левую ногу, меня отправили в санбат.
   Я за все время нахождения на передовой видел только один танк, но чей он был, я не знаю. Он прошел через нас, мы лежали в ровике веревочкой. И если бы он взял вправо 20 см, то раздавил бы мне голову, но он взял влево, и раздавил моему другу Африкантову таз. Мы его отправили в санбат. Я поднял голову, танк стоит. Я ударился каской об его диск, он тронулся вперед
   Бойцы отступали с винтовками и без винтовок, всякие были. Я примерно принес все с собой, ничего не бросил. Я считал, что это завтра нужно будет. Нормы никакой не устанавливалось, просто за неимением, потому что снабжение было плохое. Часы у меня были, но я на них не смотрел, не было времени.

   Мы хозяйственники, наше дело подвезти, поднести, а потом лежи и жди. Мы были на чистом поле: ни кустика, ни кочечки, это было наше укрытие. Африкантов был мой друг, повар. Их было трое: Бучнев, а третьему фамилию забыл, звали его Сашкой. Африкантова отправили повозкой, шла, везла раненых, мы его положили и отправили. Потом я встретился с ним через несколько часов в той деревушке, где взяли трактор. Они лежали в доме, дом был то ли правление колхоза, то ли клуб. Они лежали, я спросил его, как дело, он ответил, плохо, мне раздавило таз. Я не знаю, их увезли оттуда или нет. Мы пошли на Жлобин, они остались в этом доме.

Дата рождения
__.__.1913
Место рождения
Куйбышевская обл., Дубово-Уметский р-н, с. Яблоневый Овраг
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 38, ящик 22
Номер документа
84
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

   Призывался в г.Куйбышеве числа 26 июня 1941г., а выехали из Куйбышева 1 июля 1941г. Под Пензой стояли дней 6 пропускали сформированные эшелоны в боевом порядке, а потом нас повезли и привезли на станцию Буда-Кошелево и начали выгружаться, не успели выгрузиться, как нас стали бомбить, но, к счастью, никто не пострадал ни люди, ни машины, а потом в лесу нас стали разбирать по частям.
   Я попал с машиной в 240 сп возить командира полка, но он нас с машиной не взял, т.к. машина старая ГАЗ-А, и я стал возить заместителя командира полка майора Садовского. Стояли в обороне под Ректой. Ночами иногда ездили с майором в полк на передовую. Однажды ночью наши начали отходить, нас майор послал в разведку с двумя командирами под Драгуничами, фамилии их я не знаю.
   В Пирятино были, там машин скопилось много, и нас немец бомбил, но вреда нам большого не сделал. Большинство мы отходили ночью, а днём шли бои. На нашем направлении отходили как бы в беспорядке. Когда из Пирятино выехали, дорога была под обстрелом, командование организовало ну как бы назвать отряд для прорыва кольца, а мы с машинами стали прорываться, здесь мы прорвались. Потом ехали по проселочным дорогам. 
   Были в Прилуках, в Гомеле, может я и не по порядку.
   Листовок я никаких не выдел. И вот числа 21 сентября 1941г., не доезжая немного до переправы, остановились. Майор сказал: "Вот тут и дожидайтесь, а то разбомбят, скопились много" и вышли из машины и пошли к переправе, а мы с машинами остались. Переправа эта где-то под Лубнами. Минут 30 или час прошел, нас стали обстреливать, мы к земле, и поползли в овражек. Там наш пулемёт застрочил, а потом умолк, попали в пулемет и пулемётчика, пулемётчик убит, пулемёт разбит.

   И оказалось немец недалеко был от оврага и нас взял в плен. И погнали нас, и пригнали в Лубны на мельницу, там уже были пленные. Там я встретил однополчан, шофер полковой, который возил продукты, и писарь. Спрашивают меня, где майор, я рассказал, как дело было, а я вот оказался, мол, среди вас. Потом начались этапы: Кременчуг, Александрия, Кировоград, Кривой Рог до 43г. Потом в Польше на шахте под Котовицами до 1945г.
   А 20 января выгнали с шахты и гнали по Польше, Чехословакии, мимо Праги, потом по Германии, На дороге по Германии нас отобрали, которые идти не могли от истощения и отвезли в Штутгарт в лазарет, где были русские пленные и врачи пленные. Там нас в лазарете и освободили 21 апреля 1945г. французы.
   До войны я работал на скорой помощи г.Куйбышева шофером 2 класса. Говорили ГАЗ-А как будто из Затона. Полк от передовой располагался, мне кажется сейчас, километра 4-5. Машины, у нас в полку была не одна, а несколько. Заправлялись мы в своём ГСМе, а когда и где придётся.
   В полк ездили в основном ночью без света и раз как будто в госпиталь, зачем, тоже не знаю, километров за 40, это мне сейчас представляется, а точно не знаю. Какая скорость ночью, да дороги какие, того и гляди в яму попадешь. Ну а когда прорывались под обстрелом, тут уж наверно километров 40. По тем машинам это хорошо, т.е. большая скорость.
   Не помню я, чтобы в гражданке мы были знакомы, и встретил в полку. С майорам Садовским иногда ездил из особого отдела полка лейтенант молодой весёлый, а потом он был в полку на передовой, иногда мы его видели. В разведку мы ездили, один лейтенант или старший лейтенант, а другой воентехник, один побольше, а другой поменьше, оба были смелые командиры, с ними ехать было не страшно.
   Сейчас смотрю на карточку и вспомнил Новозыбков и Злынку, мы ехали по направлению к ним, но были в них или мимо проехали, не помню.
   Майор Садовский седоват, лет 50, а может даже и больше, участвовал в Гражданской войне, мужик он был спокойный и добрый, никогда его не видел, чтобы он кричал на кого-нибудь. Был он круглолиц, толстенький такой, но в меру.
 У нас в полку не было ни у кого фотоаппарата. 
   Машина у командира полка была Эмка, и вот шофера вскоре ранило и его увезли, а потом после войны я его раз видел.
   В разведку посылали нас узнать, немцы заняли то место, где мы были или нет. Оказалось немцев там нет.
   В плену командиров отделяли от солдат, но были ли командиры среди пленных в Лубнах, не знаю. Пленных во дворе на мельнице было много, но сколько, не представляю.
   Немцы, которые нас взяли в плен в форме в зеленой, оружие у них было автоматы, сожгли при нас машину. Машины, которые остановились около нас не нашего полка, вот с них сошли командиры и пошли вместе с майором к переправе.

Дата рождения
__.__.1917
Место рождения
Куйбышевская обл., Исаклинский р-н, с. Н.-Ганькино
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 41, ящик 13
Номер документа
84
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

     Политруком саперной роты я был назначен в Ворошиловских лагерях 24 июля, по фамилиям плохо знал своих подчиненных, не успел. Первый бой 240 сп принял с 6 на 7 (с 5 на 6) июля. К утру мы должны были добраться до р.Березина, у Бобруйска занять оборону, задержать врага. Все три батальона полка двигались к цели по разным дорогам. Штаб полка двигался вместе с 1-м батальоном. Около какого-то наделенного пункта остановились на привал. Послали вперед конную и пешую разведку. Они вернулись и сообщили, что слышали немецкий разговор, а сами немцев не видели, ночь была очень темная.
   Утром начался бой. Наступление наше было хорошее, мы верили в победу. Командир полка подполковник Витушкин сразу пошел на передовую для руководства боем. Наша рота получила приказ оборудовать командный пункт полка. Работа шла хорошо, грунт был песчаный.
   Начали поступать раненные. По их словам бой проходил жаркий, наши пошли на штыковую, немцы не выдержали, начали отходить. До обеда командир полка был живой. В землю не закапывались, отступать не думали. Так было до обеда.
   После обеда немцы подтянули танки, появились самолеты. Пехота наша вся была на виду не замаскированная. У нас не было средств для уничтожения танков противника. 240 сп начал отходить. По приказу начальника штаба нас саперов послали на подкрепление пехоты. К вечеру отход принял панический характер. С боями двигались вдоль железной дороги на Жлобин. Наш отход героически поддерживал бронепоезд.
   Во время отступления был ранен в ногу командир полка, он ехал верхом на лошади. День был очень тяжелым, печальным. Люди всю ночь шли на Бобруйск, не спали, не завтракали, приняли бой, не обедали, не ужинали.
   После этого боя на ст.Буда Кошелевская в лесу состоялся суд военного трибунала. Выстроили весь полк, судили рядового Егорова Александра, уроженка с.Саперкино Исаклинского района, за трусость. Он во время боя сидел в окопе с поднятыми вверх руками, чтобы немецкая пуля поранила его. Он был приговорен к расстрелу и тут же в лесу расстрелян.
   Участок шоссейной дороги Москва-Варшава мы обороняли более 2-х недель. До нашего прихода на этом участке уже были вырыты противотанковые рвы. (схема) По прибытию на место наша саперная рота получила приказ замаскировать эти противотанковые рвы и заминировать промежутки между рвами. Для маскировки использовали местный материал.
   Днем держали оборону, ночью работали. За минами я поехал в штаб дивизии. Он находился в глубине 5-6 км нашей обороны, в каком-то селе. Там я получил мины, они были фанерные рассохшиеся. Одновременно привез и капсули детонаторы. Так началась работа по минированию передней линии обороны. Противотанковые рвы и минные поля проходили по нейтральной полосе. Работа проводилась только ночью, секретно. В одну из таких ночей с нами случилось несчастье. Во время минирования взорвалась последняя мина, а потом по детонации и остальные 8 мин. В это время погибло два сапера.
   Погиб тот, кто готовил ямку под мину и тот, кто ставил капсуль-детонатор. А подносчик мины был легко обожжен. Я сидел на земле недалеко от них и смотрел в сторону немецкой позиции. Я охнул, свалился, крепко ударило по груди, глаза сами закрылись. Несколько секунд лежал и не мог дышать. Потом стало легче, встал, раскрыл глаза. Сам весь дрожу, вокруг меня горит. Немцы, как и раньше, обстреливают трассирующими пулями. Я осмотрел себя. Шинель расстегнута, пуговицы порваны, кобура  пистолета торвана. Хожу и осматриваю горящие предметы. Горят поближе куски шинели, обмотки. Подальше лежит голова, где-то обломки винтовки. В этот момент подходит ко мне солдат-носильщик мин. Он их подтаскивал из леса, с места складирования. У него ожег правой щеки и подгорели волосы. Я говорю с ним, а сам не слышу, оглох. Приказал ему срочно пойти в штаб полка и доложить о происшествии, а потом идти в санчасть.
   На другой же день написал письма на родину об их гибели Прошел сильный теплый дождь. Мы получили приказ наступать на Бахань. День теплый, солнечный. Перед этим мы получили пополнение, несколько человек новичков, все из Куйбышевской области. Среди них был мне знакомый Горбунов Николай Павловичиз пос.Заря Исаклинского района. Новичкам не всем хватает винтовок, их нет. Я говорю Горбунову: "Николай, мы сейчас пойдем в наступление. Тебе винтовки нет. Не обижайся, может дольше проживешь." Распрощался, мы пошли в наступление, а он остался. Перед нами Бахань на бугорке, внизу широкая болотистая низина. Низина эта заполнена по колено водой. Немец бьет прицельным огнем из минометов. Мины шлепаются в грязь, часть даже не взрываются.
   Мы почти бежим по воде. Вот, наконец, болото и вода кончилась. Мы поднимаемся вверх к селу. Немцы стреляют, мы бежим. Нас было много, злые смелые ворвались в село. Немцы побросали все: мотоциклы, машины, в окопах лежат недопитые бутылки, еда.
   В одном окопе лежит немецкая офицерская шинель прорезиненная с воротником. Мне он понравился, но товарищи сразу же посоветовали не брать, и я бросил.
   Я выполнял в Рогачеве особое поручение, искали мины на объектах, минированные немцами места.
   После того, как прорвали нашу журавицкую линию обороны, мы отступали через г.Гомель. В городе в уличном бою опять сильно орудовал бронепоезд. Потом мы отступали по Черниговской и Полтавской областям. Дни были похожи один на другой. Никаких сапер и других штабных рот не стало, все стали стрелками. Днем оборонялись, задерживали врага, а ночью отходили. Питания не было, питались чем попало.
   Нашли раз в колхозном сарае свежую лошадиную кожу, разрезали на куски, поджарили и ели. Немец шел по пятам, с тыла и с флангов. Двигались строго на юг, на помощь штабу Юго-Западного фронта. Прошли Прилуки, дошли до города Пирятина. У нас уже и патронов не осталось, ничего не доставляли.
   В полку осталось 120-150 чел. с обозниками (пустые фургоны). Усталые, голодные, унылые 18 сентября пришли в Пирятино. Здесь немец замкнул кольцо окружения. Когда мы отходили по Черниговской обл., я подошел к и.о. командира полка (бывший начштаба полка) и спросил: "Тов.капитан люди усталые, голодные, мы можем отстать. Скажите место сосредоточения." Он мне ответил: "Я и сам не знаю, двигайтесь туда, куда люди двигаются."
   19-20 сентября дрались в окружении. 20-го бои шли отдельными группами, разрозненно. 22 сентября бои в окружении стихли. Многие попали в плен. Многие, переодевшись в гражданскую форму, скрывались, пробовали выходить из окружения. Я дневник вел небольшой, но пришлось его уничтожить в немецкой жандармерии в г.Золотоноши.

 24 мая 1941 года меня снова призвали в лагеря ст. Тоцк. Личные дела мои из Забайкальского ВО, где я проходил службу в звании мл.политрука, сразу не поступили, и я в Тоцких лагерях был в одной из стрелковых рот замполитом.
   3 июля 1941г. в Ворошиловских лагерях Черниговской области меня вызвали в штаб к комиссару и назначили политруком саперной роты. К моему приходу в роту был кадровый командир роты, был командир взвода мл.лейтенант из запаса. Через 2-3 дня командира роты отправили на оборонительные работы, говорили на Днепр, больше я его не видел. Командира взвода ранило в первых боях у Жлобина. Вот так я оказался и за командира роты и за политрука.
   В кадрах до войны я был связистом, а во время войны оказался политруком саперной роты, хотя в саперном деле я ничего не понимал. Саперная рота до Жлобина имела одну лошадь с фургоном. В фургоне, кроме малых и больших саперных лопат, ничего не было. Я их по акту не принимал, т.к. не не был командиром роты. Лошадь пала при отходе от Бобруйска к Жлобину. Отход вдоль железнодорожной линии к Жлобину, конечно, был стихийным, неорганизованным.
   Командира полка при штабе не было, он меня и в личность не знал, а начштаба знал меня. К этому времени в полку я был никому не известный молодой резервист. В г.Рогачев в составе нескольких сапер я был послан для обнаружения немецких мин и их обезвреживания. Но немцы, видимо, не ожидали такого нашего сильного наступления, бежали внезапно и минировать ничего не успели. Тогда наша дивизия была сильна в полном комплекте, после первых боев получили пополнение людей, повозок, лошадей на ст.Буда-Кошелево в лесу.
   Мы наступали на Бахань. Прошел сильный дождь, теплый дождь, впереди было болото, было тепло, дороги были непроезжаемы, была грязь. Наступали стоя, форсированно, ширина наступающих была солидная. Я видел только перед собой. После Жлобинских боев наша саперная рота всегда занимала определенную позицию в обороне, фактически она перестала быть штабной ротой, хотя и до конца оставалась отдельной единицей.
   В Журавическом районе саперная рота тоже занимала свою небольшую позицию обороны. Одновременно мы занимались минированием нейтральной полосы. Никаких проволочных заграждений и надолбов не было. Были противотанковые рвы примерно 5x3 (сверху), промежутки рвов минировались.
   Мин в полку не было. Я их привозил из штаба дивизии на грузовой машине. Колючих проволок не было, никакие инженеры из дивизии к нам не приезжали, а инструктаж я получил там в штабе дивизии. Мины лежали штабелями на улице под брезентом.   Мы работали. Противник на наш полк не наступал, бои шли по флангам. Дело было к утру. Прибегает ко мне связной и говорит: "Наш полк отступает." Куда отступает, толком не знает.
   Мы бросили работу и бежать на место расположения, но их уже там не было. Не было и части солдат моей роты, они отступили. Я начал отходить к Гомелю, за нами в 1,5 км двигалась немецкая пехота. Мы оторвались от них и пришли в Гомель. В Гомеле шли уличные бои, но город еще был в наших руках. На улице действовал бронепоезд. Я кое-как разыскал военную комендатуру. Здесь я узнал примерное расположение нашей дивизии. Они отходили севернее Гомеля в направление г.Новозыбкова. Потом я нашел свою часть. Начальник штаба меня не ругалл, только приказал срочно собрать свою роту.
   Дальше отступали по Черниговской области. Попадались районные центры, Ичня. Уже двигались мы строго на юг. Пришли в г.Прилуки, попались в г.Пирятин.
     Начальник штаба капитан Лукьянченко мне нравился, был душевным человеком. Комиссар полка со мной совсем мало имел дела, а капитан Лукьянченко относился ко мне, как к командиру саперной роты, хотя я им никогда официально не был. Последний раз я встречался и беседовал с ним при отступлении в районе г.Прилуки.

     Я двигался со своей саперной ротой вместе со всеми штабными ротами (рота связи, разведрота, саперная рота), моя рота замыкала. Штаб полка, где двигался, не знаю. Он был с нами, где-то в середине. Во время ночного перехода я не видел командира полка.
  К утру, еще было темно, сообщили, что будет остановка на отдых. Разведрота (она видимо была от меня недалеко) послала вперед пешую и конную разведку. Они вернулись. Я прямо точно слыхал, как они доложили, что слышали немецкий разговор в селе, т.е. впереди было село. На окраине села, где мы остановились, я, должно быть оставив свою роту, пошел к штабу. Тут засомневались, даже подшучивали над разведчиками. Говорили, что Вы, наверное, своих за немцев приняли. Со стороны немцев, с запада начали по нас стрелять ружейным и минометным огнем. С нашей стороны пошел ответный огонь. Немцев не видели, начался "слепой бой".
   Мы рассредоточились, приняв положение к бою, но не окапывались, мы не думали отступать, а должны были гнать врага туда, откуда он пришел. Немцев угнали. Перед обедом временная тишина. Мы ликуем. Немцы начали контратаку в составе мотоциклистов, танков (не так уж много) и при поддержке бомбардировщиков и штурмовиков. Мы не выдержали, начался отход, пробуем устоять, снова отходим, напоследок паническое отступление.
   После того, как немцев угнали км 5-6 за село меня вызвали в штаб полка. Я беседовал с начальником штаба. Комиссара и командира полка я не видел. Приказали оборудовать КП полка, это было в км 5 от села на запад на небольшой возвышенности. Рыть было хорошо, песок, но работу мы не закончили.
   Немцы, подтянув откуда-то большие механизированные части, много самолетов, много мотоциклистов и на велосипедах пошли на нас в атаку. Вначале отступление было более-менее организованно. Отступили, дошли до окраины села, снова легли и начали отстреливаться. Потом не выдержали, оставили село. Дошли до окраины соснового леса и снова остановились и снова начали отстреливаться. От леса начали отступать, дошли до чистого ржаного поля. Рожь хорошая уже спелая, желтая.
   Мы отступаем, а со ржи по нас стреляют немецкие автоматчики - десантники, заброшенные в тыл. Кто-то зажег рожь, а может она сама загорелась. Кругом горит. Налетели немецкие штурмовики с сиренами, воют по-страшному, косят наших отступающих из пулеметов, летают так низко, что иногда прямо на голову бросают гранаты.
   Руководство боем наше командование потеряло. Началось паническое отступление. Мы отступали вдоль железнодорожной линии Жлобин-Бобруиск. По железной дороге двигался наш бронепоезд. Он поддерживал наш отход огнем своих пушек и пулеметов. Мы отойдем, он останется на линии, потом снова догонит нас, снова отстреливается. Спасибо составу этого бронепоезда, это были настоящие герои. Так мы, отступая, к вечеру дошли до Жлобина, мы отступили км 25. Вечером мы перешли реку на восточный берег .


   Но вот мы, наконец, и в Жлобине. Вокруг Жлобина была хорошо организована круговая оборона. На позициях стояли орудия различного калибра и пехотные подразделения. На улицах скопилось много войск различных частей. Около моста, через Днепр стояли командиры и не пропускали никого на левую сторону.
   Сначала пытались каждому подразделению выделить свою улицу, там собрать их, при-вести в порядок и только потом перевести за Днепр. Не знаю почему, это не выдержали до конца. Командиры покинули свои места, и все войска в беспорядке хлынули через мост. Ходили разные слухи по этому поводу, но что не видел своими глазами, не буду писать.
   Мы перешли через мост и отправились в расположение своей седьмой ро¬ты. Здесь я опять встретил комсорга полка и от него узнал, что 7-я рота, увидев беспорядочное отступление дивизии, без приказа оставила позиции и в панике бежала на восток. Пришлось нам с комсоргом отправиться следом за ротой и другими подразделениями.
  После подполковника Витушкина, который был убит в бою 6-го июля, в этот день был убит командир 1-го батальона майор Майский, пропал без вести мой комбат, капитан И.Чистозвонов. Погибло много командного состава. В должность командира полка вступил капитан Фетисов командир 2-го батальона.
  2-й батальон не принимал участия в бою 6-го июля, и его командный состав полностью сохранился. Не знаю, был ли приказ по дивизии о назначении капитана Фетисова командиром полка, во всяком случае, он командовал и тогда, когда я был ранен, т.е. 24 июля.
   Что из себя представлял капитан Фетисов? Возраст его около 40 лет, кадровый офицер, знающий военное дело, культурный. Я его знал в течение 1,5 лет, хотя хорошо с ним знаком не был из-за разницы в возрасте и звании.
  Лейтенанта Харитонова Николая я очень хорошо знал. Мы вместе с ним учились в Казанском пехотном училище. Я был старшиной курсантской 9-й роты, он курсантом этой роты. Вместе с ним и другими выпускниками мы в октябре 1939г. приехали в г. Куйбышев и были назначены в 240 сп. Жили на одной квартире у старушки, сначала одни, холостяками, а потом поженились и оставались жить там же. Он командовал 2-й стрелковой ротой.
  Я предполагаю, что он погиб в первом бою под Жлобином 6 июля 41г. Во всяком случае, он не вышел из боя, и в Буда-Кошелево я его не встретил. Правда, и время-то было такое, что не до встреч. Батальон потерял более половины состава людей и почти всю технику. Нужно было готовиться к следующим боям, получать пополнение людей, коней техники. Командиры рот и взводов выбыли из строя, сам я легко ранен, командир батальона пропал без вести, новый только назначен и еще не в курсе дел. Но я все же пытался найти Колю Харитонова, но не нашел.
  После тяжелого ранения я находился на излечении в Куйбышеве и отсюда послал письмо его жене в Пензу, они ведь уроженцы г.Пензы, но ответа не получил. После гибели ко-мандира 3-го батальона капитана Чистозвонова И., батальоном командовал я, мне при-шлось выводить его, т.е. батальон, из боя, собирать отставших и ушедших вперед.
  Потом командиром батальона был назначен капитан Плотников. До этого он был начальником штаба, или, как тогда эта должность называлась, старшим адъютантом 2-го батальона. Он был призван из запаса перед самой войной. Медсестра Сорокина перевязывала меня после ранения 24 июля 41г. Хорошо помню первого комиссара полка батальонного комиссара Козырь. В 1947 году я встретился с ним в Германии, он имел звание майора.
   В первые дни войны дивизия не входила ни в один корпус, и послать её в бой мог только командующий армии генерал Герасименко. Конечно, могло произойти переподчинение в период с 1 по 5 июля. Идя в разведку боем, дивизия обеспечивала оборону на всем отведенном ей участке. Наш 240 сп перешел Днепр 5 июля с наступлением темноты, и к утру был км в 20 от Днепра, где на рассвете 6-го июля принял бой.
   В Линдовом городке стояли два артполка нашей дивизии, два отдельных артдивизиона нашей дивизии и один полк АРГК. Город Жлобин не был занят немцами до 6 июля. Туда наскакивали какие-то части и ввязывались в бой с нами, занимавшими оборону на западном берегу.
   5-го июля мы в колонном строю перешли по мосту через Днепр и, не развертываясь в боевой порядок, километров 20 двигались на запад. Я точно помню, что под Жлобином 2-й батальон оставался на восточном берегу Днепра.
   В Буда Кошелево к нам прибыло пополнение из Куйбышева, но ни одной винтовки или автомата мы не получили. Кто стал начальником штаба полка точно не знаю, но мне кажется, что старый начальник штаба не выбывал из строя.
   В боях за Рогачевом, когда мы успешно вели наступление в направлении г,Бобруйска, я получил приказ отвести батальон на восточный берег Днепра. Приказ был отдан по телефону, и я отказался его выполнять без письменного подтверждения. Начальник штаба, передававший приказ, отругал меня и через некоторое время примчался на лошади. Я сидел в окопчике с офицером поддерживающего нас арт.дивизиона , и он, т.е. начальник штаба, еще раз отругал меня и сказал, что, если я не отведу батальон, то все мы попадем в окружение. После этого я стал организовывать отход, и он прошел вполне успешно, т.е. не превратился в бегство, и потерь мы не имели.
  В этом большую роль сыграл артдивизион и его представитель на моем командном пункте. Следует сказать, что в это время я не был командиром батальона, а только начальником штаба.
   После отхода на восточный берег Днепра, мы получили задачу наступать на север. В атаке под г.Довск я был ранен автоматной пулей в правую руку и выбыл. Мне кажется, что начальник штаба, ругавший меня, был тот самый, который начал работать на
этой должности еще в Куйбышеве.
   Чугунов Иван вместе со мной закончил Казанское пехотное училище и в 1939 году был направлен в г.Куйбышев в 117 сд. Здесь нас  распределили по полкам. Он попал в г.Чапаевск в полк, кажется, 265, который был потом переименован в 820. Я до сих пор не знаю, откуда к нам попал 820 сп, во всякой случае, его в 1939-40 годах не было.

   Я не знал батальонного комиссара Вагина, но Федотов Г.Д. служил в политотделе дизизии и знал комиссара Вагина А.О., но ничего не мог сказать о его знакомстве с Чистозвоновым.
   Г.Ф. Корнеев говорит, что хозвзвод в первом бою потерь в конском составе не имел. Значит потери были только у командного состава и артиллеристов, а это лошадей 15-18.
   По письму бывшего командира отделения 2-го батальона видно, что 2-й батальон не отходил на формирование на ст.Буда-Кошелево.
 

Наумов С.К.   
   В последние дни не только средние командиры, но и командир 240 сп не имел топографической карты местности отходящего района. После местечка Ичня я спросил командира 240 сп: "Люди двигаются без отдыха, многие устали. Скажите, в случае чего, где будем сосредотачиваться?". Он мне ответил: " Я сам не знаю, двигайтесь туда, куда люди двигаются".

В 20 числах сентября 1941 года мы, окруженные солдаты, находились в г.Золотоноша. Есть-то, ведь, хочется. Без спроса ничего не возьмешь, хотя и зна­ем, что через несколько часов, дней все достанется фашистам. Я вместе со старшиной Бирюковым зашел в один хороший пятистенный дом. Видимо хозяева дома неплохо жили при Советской власти. И обстановка в избе хорошая. Захо­дим в заднюю избу, из передней выходит мужчина лет 55. Поздоровались. Я спрашиваю у него: «Дяденька, не найдется ли у вас что-либо поесть? Мы сов­сем проголодались?"

А он вместо сочувствия ответил мне так:

-    Чтобы я вам, москалям, давал хлеба. Нет не дам. Скажите спасибо за то, что вы, москали, до сих пор питались нашей украинской пшеницей.

Может быть, этот старик принадлежал к числу недовольных Советской властью, но факт такой был. Переодевание.

К вечеру 22 сентября 1941 года мы с Бирюковым по оврагу вдоль какой-то речки пришли в село Великий Хутор, оно, видимо, относилось к Золотоношскому району. Расположились в конце огородов в тальнике (в кустах) и наблюдаем, сидим. Село вовсю занимают немцы. Все это происходит без единого выстрела. Мы смотрим, насколько позволяет обзор, на одну и на другую сторону речки. Нам надо точно выяснить: в какие дома немцы заходят на ночлег, а в какие нет. В этот момент к нам приходит еще один русский солдат, по петлицам ар­тиллерист. У всех у нас пока есть оружие: 2 винтовки, один пистолет. О воо­руженной борьбе мы уже не думаем, думаем, как бы войти в один из домов, не занятых немцами, и переодеться в гражданскую форму. Я даю указание закопать оружие. Закапываем в кустах. Стемнело. Теперь я говорю им:

-    Я пойду один вперед, зайду вот в эту хату (показываю рукой). За мной мет­ров через 20-25 пойдет Бирюков, а за ним на таком же расстоянии пойдет сле­дующий.- В случае если меня заметят немцы, то вы оба сразу назад в кусты и бегом бегите вдоль речки.

Однако, Бирюков отказывается от этого плана. Говорит, что пойдет вместе со мной. Так мы ни к чему не пришли, а пошли друг за другом, почти вместе.

Я первым подошел к двери сеней одной хаты и тихо постучал. Вышла в сени хозяйка дома - женщина лет 30-35 и спрашивает:

-    Кто там?

Я говорю тихо:

-    Откройте, пожалуйста, мы русские солдаты, нам надо переодеться.

Она открыла дверь, все трое заходим в избу. Я рассказал ей, что нам надо переодеться, и мы можем уйти. Она со своей стороны заявляет, что на двоих найдет что-нибудь переодеться, но третьему не будет. Тут же она спрашивает нас: - Хлопцы, не хочет кто-либо из вас устроиться примаком? Кума моя хочет принять примака.

Наш артиллерист быстро изъявляет желание устроиться примаком. Его уво­дит она к своей куме. Что дальше с ним стало, мы не знаем.

Потом она подобрала нам всякое барахло переодеться. Ничего хорошего сре­ди него не было, но что сделаешь, не пойдешь же искать по домам. Мы сняли все свое верхнее вплоть до обуви и надели то, что она дала. Потом она пред­ложила нам поужинать. На это мы охотно согласились. Во время ужина мы уви­дели, что за занавеской у неё есть мужчина. Вот только и мы не спрашивали, и она не сказала о том, кто он такой: муж настоящий, или примак. Ни в какие разговоры он с нами не вступал, да и мы особого интереса к нему не имели.

Нам теперь все это было безразлично. Мог и настоящий муж оставаться при отступлении и окружении, мог и примаком кто-то устроиться, ибо где-то надо прожить и прокормиться в эти трудные времена. В плен ведь никому не охота попасть. Вот и пристраивались некоторые временно примаками.

Потом попросили её согласия, чтобы побыть у неё до утра, провести ночь, Она дала согласие. Во всем командовала она, а не мужчина. Чувствовалось, что она здесь полноправная хозяйка.

Утром встали мы рано, до табуна. Спасибо ей, она дала нам по стакану молока, по кусочку хлеба. Позавтракали, попрощались и вышли на улицу. Идем по селу, держим путь на восток. По улице села немецкие солдаты-связисты лазают по столбам, налаживают связь. Они на нас никакого внимания не обра­щают. Прошли село. Без карты, по солнцу держим путь на восток. Нас захватили в плен.

Так прошли мы одно село, другое. По дороге никого. Ни один немец нам не попался в пути. В селах мы никуда не заходили. После обеда идем по полю. На правой стороне дороги в метрах трехстах от нас виднеется небольшое озеро, около озера военный фургон. Я решил зайти туда и посмотреть, нет ли в фурго­не чего-либо съестного. Пошли туда. В фургоне ничего, кроме санитарных ха­латов не было. У озера ходила овца. Откуда она, бедняжка, сюда попала? Ведь в этих районах овец не держал? Так посмотрели мы и решили выйти на дорогу прямиком. Не успели дойти до дороги и вдруг, откуда ни возьмись, встали перед нами два вооруженных немца. "Хенде Хох!" - кричит один. Мы ничего не поняли, подходим поближе к ним, и я начал им толковать по-своему. Хочу сказать, что мы крестьяне, ищем заблудившихся или раненных лошадей. Я говорю и тыкаю се­бя по груди:

- Их бауер. Бауер. Ферде. Ферде!

Они, конечно, меня поняли, начали между собой болтать по-своему. Пример­но я догадался, что один немец хочет отпустить нас, а другой с ним не согла­сен. Что было бы дальше, не знаем. Но в это время по другой дороге шла не­мецкая грузовая машина с немецкими солдатами. Один из немцев, задержавших нас, выстрелил вверх. Та машина остановилась, нас повели к этой машине, по­садили на неё и повезли.

Привезли нас в расположение какой-то немецкой воинской части. Потом уз­нали, что это село Белоусовка Драбовского района Черкасской области (тогда оно входило в состав Полтавской области).

Наступил вечер. Немцы поужинали из походной кухни. Суп у них остался. Тогда они решили и нас накормить. Налили нам суп гороховый с кусками сала. Мы, конечно, не отказались. Съели то, что нам дали. Хлеба они нам не давали, да и сами ели суп без хлеба. Затем один из немцев повел нас и привел в ла­герь. Оказывается, под лагерь временно приспособили бывший колхозный свинар­ник села Белоусовка. Свиней в свинарнике не было. Вместо свиней тут были наши солдаты - пленные в военной и гражданской формах. Вполне понятно: раз свинарник, то какие же тут могут быть условия для жизни людей? Но мы были уже не люди, а толпа без Родины, без гарантий на жизнь и существование. Си­дели, лежали, кто мог и спал сидя прямо на навозе. Лежать места не было. Провели ночь кто как смог. Здесь могли быть знакомые и однополчане. Но никто тут своих не ищет. Мне тем более нельзя было искать. Я наоборот старался, чтобы меня никто не узнал. Политрукам, комиссарам и евреям в лагерях была одна дорога - расстрел. А я ведь политрук. Поэтому ни с кем не разговаривал, ни с кем не знакомился. Вот так просто мы с Бирюковым вместе с тысячами дру­гих бедных солдат Красной Армии оказались в плену у фашистов. И в голове не вмещается эта мысль, но факт есть факт.

Наутро дали баланду. У кого были котелки или еще какая посуда, поели эту баланду. У нас с Бирюковым никакой посуды не было, поэтому баланду мы не попробовали. Всех нас выстроили по пятеркам. Кто в военной форме вперед, а кто в гражданской – назад. В передних рядах в каждой пятерке выделялся от­ветственный, а в задних рядах ответственных не было. Ответственные должны были отвечать своей головой, если из его пятерки убежит кто-либо.

Потом, после пропагандистской речи переводчика, доказывающего о том, что здесь в свинарнике, нам жилось плохо, а вот в другом лагере (г.Лубны), куда сейчас нас поведут, будет хорошо. Это им нужно было, чтобы пленные не убежа­ли в пути. После такой краткой церемонии нашу колонну повернули "направо" и "шагом марш" по дороге.

Прошли мы километра 2-3. Дальше нашу дорогу пересекает другая грунтовая дорога. По этой дороге двигалась на Восток колонна немецкой пехоты. Нас ос­тановили, чтобы пропустить их. Стоим и смотрим кто куда. Почти все смотрят на движущуюся колонну немецких войск. Я заинтересовался тем, где наша охра­на и чем она занимается. Вижу: буквально недалеко и напротив меня сидит на телеге немец часовой и пожевывает хлеб с молоком. Смотрит он туда, где дви­гается колонна немецкой пехоты. Я быстро взвесил обстановку и говорю Бирюко­ву тихо. Он стоял рядом со мной.

-       Я сейчас убегу.

-       И я за тобой.

Так долго не думая, посмотрел я еще раз на часового немца, спустил штаны прямо в строю и, как будто оправляться прыгаю в кусты. К счастью, тут были кустарники ракитника, протекала речушка шириной до 1,5 метра. Оправляться я, конечно, не хотел, сразу поднял штаны, посмотрел еще раз в сторону часового и, убедившись в том, что он также занят своей работой, пополз дальше. Полз долго, изредка оглядываясь назад. Потом встал на ноги и побежал бегом. Таким образом, я очутился в колхозном кирпичном сарае. Здесь я лег у ворот завода и смотрю назад на свой путь. Погони никакой нет. Потом показался и Бирюков. Лежим и думаем: что же делать дальше.

Ох, этот бедный желудок! Зачем же он такой жадный! Ведь только вчера вече­ром накормили немцы гороховым супом. Что еще надо? Ведь и суток еще не про­шло после этого. Нет, брат мой, его не обманешь. Что-то режет в животе, во рту пересохло. Чувствуется, что хочется есть. А где её взять еду-то? Пойти искать по селу, опять нарвешься. До вечера оставаться без пищи тоже нельзя. Ночью комендантский час, ходить по улицам запрещено, и никто тебя не пустит в дом. Выход один. Сейчас днем надо поискать себе еду. Поэтому решили пойти в ближайшее село. Идем по полю. Направление не знаю. Прошли километра 2-3 и показались дома. Приходим. Это был хутор села Митлашевка Драбовского района.

Заходим в крайний дом. Просим, не дают. Заходим во второй, третий, чет­вертый... Пока все напрасно. Все говорят, что таких шатающихся теперь много, что и сами живем кое-как. Так идем по ряду подряд. Зашли к одной доброй тет­ке. Разговорились. Муж у неё на фронте. Живой, мертвый и где воюет, не знает. Пять, шестеро детей у ней. Самой лет 35. Сыну самому старшему Николаю 14 лет. У ней топится печь. Мы спрашиваем поесть. Она и говорит: «Хлеба, хлопцы, у меня нема. Если хотите подождать, то я вам сварю картошку".

Она говорит, смешивая русские и украинские слова. Мы обрадовались. Ска­зали, что с удовольствием подождем. Сидим не без дела, а болтаем языком. Тут на скамейке швейная машина ручная. Нашей марки Подольского завода. Как увидел швейную машину мой Бирюков и заговорит:

-    Когда-то я был портным. Даже в Тамбове в мастерской работал.

Я обо всем этом ничего не знал. Мы ведь с ним познакомились только на фронте. Там не было времени об этом болтать. Тут хозяюшка сразу улыбнулась, посмотрела более вежливо и говорит:

-    Хлопцы, тут на станции Драбово горел санитарный эшелон. Вот мы, бабы, оттуда притащили кто что смог. Я тоже принесла парочку солдатских шинелей. Скоро зима, а детишки почти голые. Перешейте, пожалуйста, пиджачки из этих шинелей.

Я посмотрел на её детей и жалко стало. Почему-то они были высокие, ху­дые. Лицо и половина шеи были вымыты, ниже - засохшая грязь, хоть косырем скреби. Ведь на Украине бань нет у колхозников в деревне, а общественные, колхозные бани, если и были, то в это время они бездействовали, а такой большой семье мыться в ванне или же в тазике видимо было трудновато. Плохо было и насчет топлива.

Бирюков посоветовался со мной. Как быть? Думали, думали. Пойти дальше, в плен опять попадешься. Ведь в каждом селе 10-15 полицаев во главе с на­чальником полиции, староста. Так просто не проживешь. Пойти в примаки у нас и в голове не было. У него была мать на Тамбовщине, любимая жена, сын и дочь. А жену он, правда, любил и часто вспоминал её.

Вот решили заняться портняжеством, пережить как-нибудь зиму. А весной там будет видно.

Тут я начал пороть шинель. Тоже ведь хочется кусок заработать. Она раздобыла утюг у соседей, а Бирюков начал уже гладить. Так началась рабо­та. Дня через два он закончил пиджак. Понравился он хозяйке. Надели на мальчика Колю, тот аж пляшет, радуется. Прибежали и соседки. Посмотрели работу, хвалят. Так по всему хутору пошел слух, что на хуторе есть порт­ной, кроме хутора никуда мы не ходили, работы и здесь хватало. Тем более, мы не так и старались торопиться. Работали только за еду. Кормили, правда, хорошо, ставили на стол то, что могло быть в эти тяжелые дни.

Так прожили мы до марта месяца. Весной и сами думали двинуться  на Черниговщину, где местность была лесистая. По слухам, уже кое-где и парти­заны начали действовать. Но враг опередил нас.

 

 Облава.

      В марте 1942 года мы работали на хуторе у одной тети Марченко Гали П.. От мужа она получила лишь одно письмо. Писал он, что воюет в Белоруссии в районах Гомеля. Так и живет она сейчас, не зная о том, где он воюет, живой или нет. У ней был сын Володя, лет 7-8. Мальчик был здоровый бодрый и впо­лне нормальный мальчишка. Школы не работали, и он пока не учился. Мать хо­рошо следила за сыном, он всегда ходил чистым и опрятно одетым. Сама Галя была женщина среднего роста, худощавая, черноватая брюнетка. Была очень бойкая не только языком, но и на деле. В хозяйстве у ней был полный поря­док. Чувствовалось, что она не только сейчас, но и при муже должна бы быть полной хозяйкой и распорядительницей. Родом она была из этого же села. Вдруг прибегает к нам одна соседка и говорит:

-    Хлопцы, тикайте скорее. Облава. Всех таких, как Вы, ловят и отправляют на станцию Драбово. Дивитесь-ка, сколько уже народу стоят на станции!

Мы вышли во двор, посмотрели в сторону станции Драбово и увидели лю­дей, арестованных полицаями. Что оставалось нам делать? Ждать, когда возь­мут? Ох, страшно, как это страшно снова оказаться в плену! Я быстро захожу в хату и обращаюсь к хозяйке:

-        У Вас в соседних селах в Байковщине или же в Мехедовке, нет ли родных близких, знакомых? -

-        Як же, есть, - говорит она.

Тогда записываю фамилии её родственников из Мехедовки и Байковщины. Попрощались, и в путь дорогу. Обещали еще заявиться и докончить начатую работу. Пошли через огород на пойму речки, а затем полями по лесным поло­сам добрались до Мехедовки.

Мехедовка.

Мехедовка, как и другие села Полтавщины, показалась издалека. В степи глазом кажется, что вроде бы и близко, а идешь, идешь и все еще далеко. Местность ровная, лесов нет. Кругом поля, да поля.

Пришли мы под вечер в это село, разыскали нужный нам дом и вошли.

Сам хозяин был дома и встретил нас приветливо. Мы отрекомендовались. Ска­зали, что мы портные, окруженцы и пришли к вам по рекомендации Гали Марченко из Митлашевки. Хозяин обещал нам найти работу. Решили приступить к работе утром следующего дня. Они нашли швейную машину, утюг и другое, необходимое для работы. Мы приступили к работе. Хозяин и правда был душевным, понимаю­щим наше положение человеком. Мы остались с хозяйкой дома и продолжили свое дело, а хозяин ушел на работу в колхоз. День прошел. На другой день он опять ушел на работу. Вдруг прибегает хозяин с работы домой и говорит:

-    Хлопцы, беда. В селе облава. Забирают всех коммунистов, кандидатов партии; комсомольский актив и таких, как вы. Тикайте скорее. Як успокоится, обратно придете.

Дальше он рассказал страшный случай, который произошел сегодня в селе:

-    Полицаи ворвались в дом кандидата партии Иваненко и требовали с него вы­дать спрятанное оружие. Его обвиняли в том, что он якобы связан с партиза­нами и имеет оружие. Иваненко отрицал наличие оружия и отказывался в обвине­нии связи с партизанами. Полицаи выволокли его на улицу, били, ломали руки, требовали оружие. Его продолжали избивать, он истекал кровью. Тогда Иванен­ко решил умереть своей геройской смертью. Он сделал признание в том, что действительно у него оружие есть (признание было нарочное), что оно спрята­но в пруду подо льдом. Полицаи повели Иваненко голого босиком по снегу к пруду, заставили вырубить прорубь в том месте, где он якобы спрятал оружие. Иваненко сделал это все хладнокровно, без трусости. Потом он нырнул в про­рубь, чтобы искать несуществующее оружие, ушел нарочно под лед и покончил сам с собой.

Так кончилась короткая жизнь молодого коммуниста Иваненко из села Мехе­довка. Байковщина.

Да, оставаться в Мехедовке было нельзя. Облава, действовала ловко и изощ­ренно. За любое укрывательство нашего брата (окруженцев, а в понимании нем­цев - партизан) каралось, вплоть до расстрела. Местными жителями считались только те, кто на 22 июня 1941 года, т.е. на день начала войны, проживал в этом селе, городе. А остальные все считались укрывающимися партизанами.

По знакомому адресу приходим в Байковщину. Описывать село не могу, т.к. по улицам не ходил. Нашли опять нужный нам дом, людей, познакомились. Они нашли нам работу. Поработали три дня, больше у них работы нет, а без работы никто нас кормить не хочет. Вот и сейчас хозяин поблагодарил нас за работу и говорит:

-    Я тут поговорил с одним своим знакомым. Они обещали вам найти работу. Я сейчас отведу вас к ним.

Вот так, накормили нас ужином, и уходи на новое место. Даром кормить не хотят. Хоть бы спать на ночь оставили у себя.

День был субботний. Бирюков мой даже намекнул насчет того, чтобы идти в Митлашевку и помыться хоть немножко. Но я не совсем с ним согласился.

Мое мнение для него было закон. А надо бы. Все же митлашевцы для нас были более знакомыми, мы ведь, как-никак, почти зиму прожили. Итак, хозяин отвел нас к другим, новым работодателям. Приходим. Дом из одной комнаты, неболь­шой. В избе все прибрано, порядок. Хозяину и хозяйке примерно лет по 30. Детей, оказывается, у них нет. Он по возрасту должен бы быть где-то в армии, или на фронте. Но почему-то он дома? Приняли нас. Уже стемнело. Хозяин и хозяйка говорят нам:

- Хлопцы, вы ложитесь спать на эту кровать, а мы пойдем в гости гулять.

Так они ушли, а мы потушили свет и легли на койку спать. Бирюков лег к стенке, а я с краю. Заснули. Сколько времени было, не знаю. Я внезапно про­снулся и слышу стук в дверь. Проснулся и Бирюков. Я быстро встал и вышел в сени. Спрашиваю: "Кто там?"

Мне отвечают: «Это мы, хозяева. Пришли с гулянки".

Я открываю дверь и глазам своим не верю. Вместе с хозяевами у порога сто­ят два вооруженных украинских полицая.

Полицай кричит: «Вы арестованы! Немедленно собирайтесь!"

Я стал его уговаривать, говорю, что зачем нас арестовывать. Мы же не разбойники. А завтра утром мы сами придем к вам. Но они не жалостливы, хоть и были когда-то нашими советскими людьми. А были ли? А может быть, они тогда только притаились, ждали подходящего момента. Вот такой момент для них на­ступил. Теперь вот показывают все свое враждебное Советской власти нутро. Вот так предали нас новые хозяева.

Нас арестовали и повели в сельраду. Бирюков был красавцем, круглолицым, щечки у него были румяные. Эти холуи, немецкие, тупицы, думали, что если советский человек красивый здоровый, полнокровный, то обязательно должен бы быть комиссаром, политрукам. Вот они, пьяные морды, ведут нас и периоди­чески бьют сапогами Бирюкова, и бьют-то ведь как: прямо между ног по мягким местам и кричат: «Комиссар! Политрук! Жид!» - и другими   нецензурными пахаб­ными словами, бранью. В сельраде были еще два молодых парня, арестованные в этот вечер, как мы. Ночь провели в сельраде под охраной полицаев. Наут­ро нас всех четверых посадили на дровни и повезли в Драбовскую районную тюрьму.

 

В Драбовской районной тюрьме.

В Драбовскую районную тюрьму везли нас в конце марта. Еще лежал снег на полях, на проталинах уже ковырялись черноносые грачи. Солнце давало знать о приближении весны. Вдоль пойм рек и озер расцвели вербы. Слышалось веселое щебетание птиц. Ехали мы, арестованные бездомники, по своей же Родине, временно лишившиеся и Родины и совершенно беззащитные от унижения, оскорбления и даже жизни. Каждый ехал и думал, и вспоминал свою прекрасную Родину, Русь бескрайнюю, свою мать, кто и свою любимую жену, родных детей. Да, ду­мать было о чем. До чего же мы докатились, и что еще впереди нас ждет? Для нас сейчас пространство воли простиралось только на этих дровнях. Дальше уже без разрешения не могли шагнуть ни на шаг. Никто ни с кем не делился своими думами, ибо каждый был поглощен только прошлым. Настоящего и буду­щего у нас не было. Да разве можно было вспоминать вслух о своем прошлом, когда рядом с тобой сидит "человек" - полицай, страшно ненавидящий прошлое своей Родины.

В тюрьме.

Привезли нас в Драбовское полицейское управление, передали в распоряже­ние дежурного полицая. Дежурный полицай расписался на сопроводительном документе, отдал документ и повел нас в тюрьму. Тюрьма, не тюрьма, может просто камера предварительного заключения, все это не важно. Важно то, что это не так уж большое   прямоугольной формы одноэтажное кирпичное здание вместило в себе почти сотню заключенных. И всем хватало места не только сидеть, но и лежать. Это я пишу с небольшой иронией. Дверь железная, окна высокие и зарешечены. Пол цементированный, потолок в штукатурке. Нет ни коек, ни нар, а сплошной настил из старой соломы. Тут можно жить, да поживать, толь­ко не людям в зимнее время, а только мышам и крысам. Нет ни одной голландки, значит, вообще не отапливается. Вот сюда-то и собрали со всего района во время облавы всех членов и кандидатов партии, комсомольский актив и прочий шатающийся люд из нашего брата.

Впустили нас в тюрьму, и тут же полицай закрыл дверь на замок. Мы повер­хностно огляделись и увидели просто страшную картину, которую невозможно ни описать, ни словами рассказать. Опишу только вкратце. Люди уже не могли ни стоять, ни сидеть, а именно лежали, валялись на каменном полу, ожидая своей смерти. Все они были до того избиты шомполами, резиновыми шлангами и другими орудиями пыток, что на них не было ни фуфайки, рубашки были порва­ны от порки, из ран сочилась кровь или сукровица. Все это ведь сделали не немцы-фашисты-захватчики, а это было делом рук наших, только бывших наших, граждан Украины, в основном родившихся почти при Советской власти и воспи­танные в наших школах в духе дружбы, братства и интернационализма. Куда же подевались у них так быстро совесть, товарищество и дружба между народами? Вот до чего может дойти человек, слепо выполняющий изуверскую волю фашистов оккупантов.

У них, арестованных была семья: матери, жены, дети. Эти родные частенько приносили им что-либо покушать. Не жалели ничего для своих изувеченных род­ных. Приносили и куриный бульон, и блины и яички. Передача здесь разреша­лась, но свидания не разрешались. Однако редко кто из них мог подняться и поесть, поблагодарив за беспокойство и любовь своих родственников. Некоторые нам давали есть эти передачи. Мы просили, умоляли, чтобы они хоть сколько-нибудь поели, но силы у них уже не было. Довели их до крайности. Впереди их ожидала медленная смерть.

Так прожили мы в тюрьме 5-6 дней. Скажу правду, что почему-то в тюрьме полицаи нас (окруженцев) не били. Давали по 200 грамм сухарей в день и воду холодную. Иногда нас выводили убирать двор тюремный. Он был загорожен доска ми, а сверху натянут тремя рядами колючей проволоки. Один раз вечерком меня заставили убирать дежурную полицейскую комнату. Здесь я опять увидел полное изуверство полицаев. В дежурной полицейской комнате находилась аресто­ванная молодая красивая девушка (может быть и женщина). Её фамилию я не мог узнать, ибо полицай не выходил из комнаты, но все же я потом узнал, что она бывшая секретарь Райкома ВЛКСМ. В тюрьме были только мужчины, а она здесь в дежурной полицейской комнате. Когда я убирал полицейскую дежурную комнату, как раз происходила смена дежурства полицаев. Вот при мне, не стыдясь, отдежуривший полицай говорит новому сменному полицаю: «Отдаю я её в полной сохранности. Используй её как следует". Он, конечно, не такими сло­вами выразился, а своими бандитскими. Но и это, мною сказанное, вполне до­статочно для представления преступления этих ганнибалов.

 

В Золотоношской немецкой полевой жандармерии.

И так, в Драбовской тюрьме нас лично не били, над нами полицаи не из­девались. Мы "наслаждались" полицейскими тюремными порядками только глядя на других: избитых, искалеченных и изуродованных тел человеческого рода. Но есть такая русская поговорка, которая гласит: «Лучше один раз самому по­пробовать, чем сто раз услышать от людей". Доля правды в этом есть. Хорошо познает человек фашистские "новые порядки" тогда, когда он на своей шкуре по настоящему попробует эти «прелести". После этого у каждого может произойти отрезвление мозга, оценка прошлого и настоящего. После этого человек днем и ночью будет вспоминать свою Родину-мать, Отчизну, родных, близких. И, пожалуй, всю жизнь будешь думать, что» без Родины счастья нет".

Буквально в последних числах марта нас вывели из тюрьмы, посадили на машину и привез­ли в город Золотоноша Полтавской области. Город имел районное значение. Чем он, этот город, славился при Советах, я не знаю, да и теперь, я город по сути дела не видел. Нас высадили у какого-то большого дома, завели во двор, со двора - в коридор нижнего этажа трехэтажного здания.

В коридоре нас приняли, к нашему великому удивлению, не немцы и не по­лицаи, а совершенно молодые парни, украинцы, одетые в русские солдатские шинели, с белыми повязками на левом рукаве. Вроде даже на повязках были какие-то знаки или буквы. Я буквально ошалел. В первый раз я вижу таких еще предателей. Да, именно предателей. Впоследствии я узнал, что их назы­вали "Солдатами Германской вспомогательной Армии, сокращенно "ГеВА", а ре­бята-то были молодые, в возрасте примерно 18-20 лет. Ведь не поверишь это­му! И я бы не поверил, если бы их не видел своими глазами и лично не сопри­касался бы с ними. Что-то я нигде, ни в одном из послевоенных публикаций не читал и не слышал об этих солдатах ГеВА. А они именно были. Они служили и несли вспомогательную службу в немецкой полевой жандармерии. Несли охра­ну арестованных в тюрьмах, у тюремных камер. Сопровождали на допрос к не­мецкому коменданту и обратно. Если захотят, если им в чем-нибудь ты не пон­равишься, то они могли ловко, с молодецкой удалью, бить арестованного любо­го, хоть и родного отца. Добавлю: эти, пожалуй, более преданнейше служили своим холуям, чем даже полицаи.

Вот эти самые солдаты ГеВА построили нас, а нас было только четверо, все остальные местные заключенные остались лежать там, в Драбовской тюрьме. Построили и начали нас обыскивать. Обыскивали они со знанием дела, пункту­ально. Если на ком-нибудь увидят хорошую шинель, яловые сапоги, гимнастер­ку военную, то немедленно отбирали. Эти вот холуи нашли у меня при обыске в кармане небольшую записную книжку - блокнот. Как я до сих пор не уничто­жил его, как не вспомнил о нем? И сам не знаю. А все дело только в том, что мягковато обошлись с нами в Драбовской тюрьме. Не пришло еще значит мое полное отрезвление.

Взял он мой блокнот, открыл листок с последней за­писью и прочитал. А там написано было ясно:"22 сентября - бегство". Он и спрашивает меня: "Что за бегство? Откуда бежал?" Спасибо своей голове: не подвела она меня и на сей раз. Я и отвечаю ему: "22 сентября я бежал из Красной Армии". Фактически же 22 сентября, находясь в окружении, я попал в плен и на другое же утро убежал из плена.

Ответ мой ему очень понравился. Он даже повеселел, бедняжка. Мой ответ так вскружил ему голову, что отказался дальше перелистать и прочитать дру­гие ранние записи в блокноте. Там было кое-что, за что он мог бы зацепить­ся, и моя жизнь была бы в смертельной опасности. Но спасибо, этого не слу­чилось. Затем он дает мне блокнот обратно. Я спокойно и хладнокровно сую т его в карман, делая вид, что он для меня не представляет никакой опасно­сти. Далее солдаты ГеВА загоняют нас в камеру. Камера была довольно боль­шая, с железной дверью, с одним, зарешеченным железными прутиками, окном, обращенным на площадь перед комендатурой.

 

В камере.

Камера была не пустая, до нас уже за несколько дней заняли её первые обитатели. Давайте познакомимся с ними, пока у нас есть время и главное: не болят еще спины, да не побиты и зубы. Хоть и в камере жандармерии, ре­шил познакомиться с каждым в отдельности.

Первый. Мужчина лет 35. В военной танкистской форме. Был в окружении. Добрался до дома до города Золотоноша. При обходе квартир обнаружили его, придрались, считали, что комиссар, политрук. Раз так, то арестовали его и привели в жандармерию. Был уже на допросе, значит, успел насытиться фашистскими порядками.

Второй. Тоже мужчина того же возраста, в гражданской форме. Худощав, бледен. В разговор не хочет вступать, но все же кратко дал о себе знать. Оказывается, он жил дома с женой. Очень захотелось ему курить, а курева нет. Вот и решил он перейти через улицу к своему товарищу и насладиться табаком. Время было вечернее, комендантский час уже действовал. Так вот при переходе через улицу он был задержан патрульными полицаями. Обвиняли его в связи с партизанами, в нарушении комендантского часа. Арестовали и привели в жандармерию.

Третий. Наш третий был совсем еще жалкий мальчик лет 12. Работал он в немецком гараже. Производил уборку, носил немецким шоферам воду, горючее. В отсутствие немцев он взял (украл?!) электрическую лампочку от фары авто­машины. Может быть, он и не брал, но подозрение пало на него. Вот теперь сидит здесь в камере уже несколько дней без пищи и воды.

В жандармерии, в отличие от Драбовской тюрьмы, не кормят вообще, не раз­решается встречаться с родными и принимать от них передачи. В углу стоит параша, оправляйся, сколько хочешь. Но вряд ли кто будет пользоваться пара­шей, когда уже 3-4 дня человек не принимал пищу, не пил воду. Собственно говоря, сказать, что в жандармерии не кормят не совсем правильно. Кормят, ох как еще кормят! Даже досыта кормят! Но об этом потом.

Итак, я закончил характеристику трех новых знакомых, других двух, при­ехавших из Драбова, мы с Бирюковым уже знали хорошо. Это были детдомовцы, им было по 16-17 лет. Очень веселые парни. Их, как говорится, пока, имен­но только пока, и пушкой не пробьешь. Болтают, поют какие-то жаргонные песни. Я такие песни ни от кого не слыхал. Только от них впервые. Поэтому они у меня в голове не сохранились, да и нужно ли было забивать свою голо­ву такой бессмыслицей:

                                                 Я в субботу на работу

                                                 не пойду. Угу!

А суббота у нас каждый день. Угу! ... и т.д.
 
     Как закрыли полицаи железную дверь и зазвенели замки, я вытащил из карма­на свой злополучный блокнот и рвал зубами на куски, жуя, бросал в парашу. Никто меня не спрашивал: что я рву, зачем рву? Бывает же такое безразличие у людей.

Постепенно я втягиваю своих новых знакомых в разговор. Молодец маль­чишка. За дни пребывания в жандармерии он не плавал, не потерял еще юно­шеского задора, веселости. Охотно рассказывал о себе, о матери, о сестрен­ках. А вот про отца говорит он мало. Знает, что ушел воевать с фашистами. Умный мальчик. Знает даже, с кем воюет отец. Прислал отец несколько писем, а теперь, где он, живой ли? Ничего не знает. Отец был шофером. Любовь к ма­шине от него перенял и сын. Вспоминает он и с удовольствием рассказывает, что у него была небольшая собачка Жучка, но вот жизнь стала такая тяжелая, что собаке нечего стало давать, сами-то начали уже опухать. Да еще немцы за собаку налог заставляли платить по 10 рублей в год. А где же их взять эти деньги. Хорошо, что мальчик устроился на работу в немецкий гараж, хоть 200 грамм суррогатного хлеба дают ему, как рабочему, и то ладно. А вот со­бака подохла. Бегала она, бегала по помойным ямам, бедняжка, да упала на крыльце. Разве сейчас, говорил он, в помойных ямах найдешь что-либо съестного? Лежала без движения, сперва с открытыми слезящимися глазами, потом и глаза закрыла. Плакала ведь без голоса, только слезы у неё текли. Так она и подохла. Жалко ему собачки, хорошая, умная была. Но ничего, говорит он, война кончится, другого щенка возьму. Но только останется ли в городе к этому времени хоть пара собак. Глядя на него, разговорился и мужчина в танкистской форме, поддакивал и другой.

Оказывается, незадолго до их ареста оповестили всех евреев, проживающих в Золотоноше (они везде все были на особом учете и без разрешения никуда не могли выехать), чтобы они пришли в комендатуру с вещами для отправления в другие места жительства. Придумано было очень хитро. Евреи поверили, взя­ли с собой все хорошее из одежды, обуви, да, может, кто и припрятал в вещах кое-что драгоценное. Так собрались они с детьми, старики, старухи, всего человек 350 и стоят около комендатуры. Выходят немцы, выстраивают их, для порядку даже посчитали, сколько будет будущих мертвых душ. Повернули их направо и повели на край села к оврагу. Тал отобрали у них все вещи, даже сняли с них самих все, что можно было снять, видимо кроме нижнего белья, ведь немцы народ цивилизованный, разве они оставят женщин голыми. Может ведь и бог на них обидеться. У них ведь на пряжках ремней надпись: «Бог с нами". Вот так вместе с богом начали они расстреливать евреев из автоматов. А детей маленьких, говорят, кидали вверх, как кошек, и прямо на лету рас­стреливали. Такую вот страшную историю поведали нам наши новые Золотоношские знакомые.

После всего этого разговора больше у нас разговора не получилось. Каж­дый был в своих глубоких думах. Да, думать было о чем. Немецкая полевая жандармерия она не любит шутить. Мы начали задумываться и над тем, не пов­торилась бы такая картина и с нами. Разница между нами и этими евреями все же была. Была она в том, что нам уже, кроме своей жизни, терять было нечего. У нас не было ничего, кроме вшивого белья. Так мы легли на пол и проспали до утра. Оказывается, это я раньше не знал, слабосильный изнуренный человек засыпает быстро, спит хорошо. Частенько бывает и так: с вечера так вот лег спать, а глядь, на утро, он уже мертвый. Ни крика, ни шума, спал и умер. Как будто кто-то задушил его. Такое я видел впоследствии много раз.

 

На допрос.

Второй день пребывания в жандармерии начался для нас жарко, очень даже жарко. Дело в том, что с утра начали вызывать нас на допрос в кабинет не­мецкого коменданта, вернее даже не в его кабинет, а в кабинет пыток. Откры­валась и закрывалась дверь нашей камеры. Уводили и приводили солдаты ГеВА наших товарищей. Первый вызвали человека в шинели танкиста, вторым - чело­века в гражданской форме, потом двенадцатилетнего мальчика, взявшего элек­тролампочку от фары машины. Каждого из них приводили и, открывая дверь ка­меры, заталкивали вовнутрь. Люди падали на пол, лежали там долго, не про­молвив ни слова.

- Вот оно угощение,- думали мы, глядя на лежащих избитых людей.

Кого увели следующего на допрос, я до сих пор не знаю, не припомню. Не помню, видимо, потому, что им, наверное, был я сам, иначе бы вспомнил. А не помню потому, что досталось от этих палачей и мне довольно крепко, и я мог потерять после этого сознание. Теперь все по порядку. Вывели меня из камеры во двор, со двора на улицу, а с улицы, помню, поднялись по ступенькам на ка­кой-то этаж и зашли в одну комнату. Шел я в сопровождении солдата ГеВА. Комната была прямоугольной формы, большая. Осмотрелся. Впереди за столом сидел рыжий немец среднего роста в веснушках. В комнате присутствовали еще два немца, да сопровождающий солдат ГеВА. Вижу: вся глухая стена завешана ору­диями и предметами пыток. Тут висели нагайки, резиновые палки, пустотелые металлические трубки, наручники и т.д., К этой же стене близко примыкал и стоял станок для зажима головы истязаемого.

Позвали меня к столу, и переводчик на ломанном русском языке задал мне вопрос: "Ты полицая бил?" Ответ мой: "Нет не бил и не было такого случая". Переводчик: «Брешешь, сукин сын!" И тут неожиданно посыпались на меня удары кулаком по лицу (а может быть и не кулаком, а чем-нибудь другим). Били мето­дично прямо по зубам, по лицу. Глаза мои закрыты, кто меня бьет, не вижу. Били, били. Разбили челюсть, выбили коренной зуб. Вся челюсть в крови, а они, как голодные волки жаждали крови. Вот она кровь, течет изо рта, даль­ше, подвели меня к станку, кто-то из них сунул мою голову в тиски станка, закрепили. Сами же спустили мои штаны и начали лупить по заднице, чем попало били, били. Ох, как били! Чем только били, не знаю. Не плакал я, не рыдал. Но после каждого удара у меня издавался звук: «Ох! Ох! Ох!" А удары падали и падали. Неужели они не уставали, гады? Или же они поочередно работали? Дальше уже я потерял сознание. Может я упал? Не знаю так же о том, сам ли я  шел, вели ли меня, или же волокли. Очнулся уже на полу камеры. Раскрыл глаза. Все наши здесь, все молчат. Никто ни с кем ни слова. Так пролежали до следующего дня. Хотелось пить. Хоть бы намочить пересохшие кровяные губы. Но в жандармерии её не проси, не положено. Терпи. Держись. Все это полезно в жизни, если останешься после них живым.

О втором дне допроса описывать нечего, он точь-в-точь аналогичен с пер­вым днем допроса без преувеличения и без уменьшения даваемой порции уго­щения. О третьем дне допроса придется писать, ибо он частично чем-то отли­чается от первых двух дней допроса. Чтобы не повторяться скажу, что, как допрос, так и избиения и мои ответы были одинаковы за все три дня. Только вот был такой интересный случай.  После допроса и избиения меня, как обыч­но, вел солдат ГеВА. У меня как-то выработалась еще с юности привычка петь без слов мотив песни "Три танкиста". Песня эта была популярная после собы­тий у озера Хасан. Молодежь пела эту песню всегда, везде и всюду. Вот зна­чит, после допроса ведет меня он в камеру по улице. Я после избиения сам  иду, а голова не работала, глаза мутные. Не знал, где я, что со мной и т.д. Так вот на улице запел эту песню "Три танкиста". Холую фашистскому видимо не понравилась эта песня. Да я и сам бы не пел её, если не был бы в каком-то полудремотном состоянии. Именно, я шел, а сам был без сознания, без па­мяти. Видимо они били меня и по голове. Так вот, он сразу крикнул на меня: - А ты еще и поешь?!"- и начал бить меня прикладом, уронил, начал колотить и топтать ногами. Тут я проснулся и понял о том, какую допустил я большую ошибку. Вынудил повторное избиение. Затем привел он меня в камеру, может и притащил, вернее, приволок. Разве они будут таскать нашего брата? В крайнем случае, именно приволочет, как собаку.

В камере тишина, только тяжелые вздыхания слышатся от нас. Настроение скверное, прескверное. Думы, думы! И никакой перспективы впереди. Разбу­дил наше дремотное состояние звон дверных замков и скрежетания открыва­ющихся и закрывающихся дверей. Встали. Сидим. Смотрим в окно на улицу. Видим: перед комендатурой выстроено много русских военнопленных в красноармейских формах. Стоят они по пять человек в ряду. В конце колонны много людей выстроено и в гражданской форме. А на тротуаре возле домов толпа женщин, старух. Они поглядывают, ищут: нет ли здесь среди аресто­ванных своих родных: мужа, сына брата, или же вообще знакомых. Слышим, открывают и нашу дверь. "Выходите с вещами! - кричит солдат ГеВА.

Какие у нас могли быть вещи? Ничего у нас не было. Вывели нас и прист­роили назад к тем, кто в гражданской форме, тоже по пятерке. Как жаль, что я до сих пор не знаю о судьбе этого 12-летнего веселого мальчика. Он тоже вышел из камеры, это точно. Но поставили ли его вместе с нами в ряд? может его отпустили домой? Ох, как жалко, что я не знаю о нем ничего! А сколько перетерпел он, сколько перенес, бедный, за свои 12 лет.

Теперь по команде повернули всю эту группу арестованных "направо" и пошли. Пошли по улицам города, не зная куда. Всю дорогу думали, что ведут нас к тому же оврагу, как и евреев, для совершения последнего обряда, трапезы. Смотрели на весеннее солнце, старались набрать побольше воздуха в последние часы своей жизни. Не было слез, не было на сердце и воспоми­наний о своих близких. Как-то окаменел человек, был безразличным к своей жизни. Так бывает в минуты, когда ты стоишь на Земле и топчешь её напра­сно, без дела и думаешь лишь о том, примет ли она, эта земля-матушка, те­ло твое исхудалое с грешной душой. Сколько проклинаний услышал ты, боец Красной Армии, при отступлении от матерей, жен, девушек израненных исковерканных областей Белоруссии и Украины.

Привели нас на край села. Кругом изгородь, в середине ворота, а внут­ри - настоящие жилые помещения. У ворот поставлен продолговатый стол, стулья. Вокруг немцы. Остановили нас. Передние ряды подошли вплотную к столу. Один из немцев взял банку белой масляной краски, кисточку и по приказу офицера на каждом из нас начал выводить на спинах, на груди, на шароварах (брюках) и на головном уборе какие-то иероглифы - немецкие бук­вы " Кg  " это по-русски "Кг" или "Р" это по-русски буква "П". Начали сортировать. С буквой Кг загнали в одну сторону, а с буквой П в другую. На нас написали буквы Кg. Впоследствии выяснилось, что "Кg" сокращенно обогна­ло слово "Kriegsgefangene", т.е. по-русски "военнопленный". Буквой "П" обо­значались партизаны или партийные. Таким образом, с разными буквами отде­лили и разместили в разных бараках. Я был зачислен к группе военнопленных

Никакой связи между этими двумя группами людей не было, да и быть не могло, т.к. те, которых зачислили к группе "партизан", подвергались бес­прерывным пыткам издевательствам, у них была усиленная охрана. Даже в ту­алет их водили под охраной. Туалет был общий для всех, на улице. Между нами и ними было протянуто проволочное заграждение. Полагаю, что позже все они были уничтожены. Вот наши знакомые по жандармерии: человек в форме танкиста и худощавый человек в гражданской форме были причислены к группе "Р" (П), а мальчика среди них не было.

Жили мы в этом лагере не долго. Никаких, даже примитивных условий для жизни здесь не было. Спали все на полу, плотно прижавшись друг к другу. Бить здесь не били нас. Кормили каждый день просяным (не дробленным) супом. Свиньям у нас все же разламывают. Хлеба не давали совсем. Два раза просяной суп. Просо в желудке не переваривалось, так и выходило оно на этот свет целиком.

Через несколько дней из этого лагеря нас пешком большую группу плен­ных повели на станцию Гребенка (теперь это г.Гребенка). Шли мы по грунтовым дорогам и остановились на ночлег как раз в селе Белоусовке, это то село, где в колхозном свинарнике провели мы ночь до бегства из плена. Рас­положили нас во дворе бывшей школы. Уже растаял снег, на улице было тепло, кругом пели птицы. Только не было слышно ни в селе, ни в поле шума тракто­ров. Замерло село. Откуда ни возьмись, услыхали бабы о том, что пригнали в село партию пленных, бегут со всех сторон. Собралась огромная толпа женщин, ребятишек. Каждая хочет узнать: нет ли в толпе пленных своего, ми­лого человека (мужа по-украински), нет ли сына родного? Немцы их близко не пускают к нам, но и не запрещают переговариваться издалека. Утром сего­дня накормили нас в Золотоношах просяным супом, а теперь уже вечер. Ох, как хочется есть! Тут я подхожу ближе к женской толпе и кричу во весь свой оставшийся голос. Почему так: организм ослаб, обессилел, пропал и го­лос мой. Вроде бы кричу, а голоса нет:

-        Передайте, пожалуйста, Марченко Гале из Митлашевки, пусть она принесет что-нибудь покушать!

-        Кто ты ей, чоловик что ли? - спрашивает толпа.

-        Нет, не чоловик, а просто знакомый, - кричу я.

-        Ладно, передам обязательно! - кричит моя невидимая знакомая.

Тут начало темнеть, женщины постепенно разошлись по домам. Нас всех без ужина загнали в помещение школы. Мы легли рядом с Бирюковым и заснули крепким сном: одно дело устали в дороге, с другой - бессилие.

С рассветом мы встали. Вышли на улицу, кругом часовые стоят, а женс­кая толпа уже снова успела собраться, как говорится: чем свет. Бедные жен­щины! Какое у Вас сердце мягкое! Какая у Вас душа прекрасная! Чужое горе Вы всегда воспринимаете, как свое! Они, женщины уже успели сварить: кто картошку, а кто и суп, где-то появляется и кусок черного хлеба. Дарят они пленный, чем-то хоть угощают. Хоть по малу достается, но спасибо за это. Что-то и часовые немцы переменились. Не запрещают они женщинам давать нам свои последние кусочки. Я все поглядываю женщин, не пришла ли Галя, почему нет её голоса. Ведь скоро нас выстроят и опять погонят по дороге на Гребенку. Вот слышим голос из толпы: "Кто из вас просил Галю из Митлашевки?"

-    Это мы, мы с Бирюковым вас просили, Галя! - Она втискивается через толпу ближе к немцам и просит передать нам свою передачу в связке. Я подхожу близко, почти к ней, хватаю её передачу так жадно, как, будто её кто-то от меня хочет отобрать. Прижимаю узелок крепко к груди и ухожу вглубь: «Спасибо, Галя! Спасибо!" Бирюков тоже кричит: «Спасибо, Галя!" Развязали узелок, а там небольшая буханка хлеба и кусочек сала. Радости нашей не было конца: "Ай да Галя! Молодец! В какое время успела прибежать она так рано!"

Да, спасибо ей! После войны, в 1979 году, поехал я в гости к ним в село Митлашевку. Встретился с ней и с тетей Пашей. Я подарил им небольшие свои подарочки. Поблагодарил за все, за их помощь нам в те трудные для нас годы. Теперь уже тети Паши нет в живых, она ушла из жизни в 1987 году. А Галя Марченко, ей уже около 80 лет. Невысокая худощавая, черненькая как цыгана, женщина живет со своим мужем-примаком. Дай бог ей здоровья и долгую спокой­ную жизнь!

 

В Гребенке.

К вечеру этого дня мы пришли в Гребенку. На окраине Гребенки была немец­кая лесопилка. Вокруг высокое проволочное заграждение, несколько жилых ба­раков и помещение для кухни. Гребенка город небольшой. Это бывшая узловая станция. По дороге на Гребенку особых происшествий не было, если не счи­тать того, что по дороге один военнопленный устал, упал и не мог встать и двигаться дальше. Подошел часовой, покричал на него. Не встает. Попробовал прикладом бить - не встает. Разве оставят они его одного на дороге. Они не стали много думать, пристрелили его и все. Этим хотели дать урок другим пленным. Так остался он, бедняжка, на съедение зверей и хищных птиц. Даже и не закопали его в землю. Остальные все дошли до Гребенки. За два дня прошли 60 км. Это люди голодные разутые опухшие.

На следующий день нам дали немножко хлеба, по кружке чая (кипятку). Поели малость, и собирайся на работу. Даром кормить они не будут. Распреде­лили кого-куда на работу. Работы тут много. Оказывается, здесь была перева­лочная база. Меня послали на лесопилку. Других перетаскивать и грузить шпа­лы железнодорожные на платформы. Везде руководили работой сами немцы. Они кричали, ругались, торопили нас. Слова "дуннер веттер, швайне райне! Лусь! Лусь! Вайда, вайда, меньш!" для нас стали привычными.

Пробыли мы здесь до самой глубокой осени 1942 года. Повторяю, я работал на лесопилке, поэтому на другие работы таких закрепленных посылали редко. Описывать, как проходила работа не стоит, ибо каждый день было одно и то же. Все кричали, ругались и поторапливали. На работе был и смертельный случай. К лесопилке была подведена железнодорожная ветка. По ней подходили поезда с платформами круглого леса, а обратно увозили пиломатериалы, шпалы. Поез­да подходили тихо на небольшой скорости, при желании машинист мог бы и бы­стро затормозить. Работа на пилораме шла, в это время подходил поезд. Один из наших пленных не успел перебежать на другую сторону и остался вдоль до­щатого забора. Он стоит, перебежать уже поздно, а машинист видит, что чело­век стоит, его может поезд прижать и задушить. Машинист мог бы затормозить, но нет. Ни мастера не дали сигнала для остановки поезда, ни машинист не сделал этого. Так прижали и задавили человека ни за что ни про что. Кормили плохо, но с голода не умирали. Давали 300 грамм хлеба, да два раза баланду. Баланда здесь была лучше, чем в Золотоношах.

Интересно здесь было то, что немцы руководили работой, а охрану лагеря несли полицаи. Все полицаи состояли из бывших военнопленных этого же лаге­ря. А теперь они же с винтовками в руках охраняли нас, своих товарищей узников, чтобы они не убежали. Парадокс, но это было. Мордобойством пока они здесь не занимались, а несли только охрану лагеря. Избиением и мордобойством здесь занимался в основном один немец,  унтер-офицер. Он наводил здесь странные новые порядки. Поэтому этот лагерь занимает особое место по своим злодеяниям. Были обыденные каждодневные издевательства, но были случаи особой зверской жестокости!

Этот унтер-офицер был страшной фиброй. Фамилию, имя его не помню. При получении пищи, как закон, он всегда стоял около кухни  или около стола с кусками хлеба. Только всегда стоял он примерно с метровой дубиной в руках. Мы подходили к кухне с котелками в руках и в колонну по одному. Голодному человеку всегда кажется, что ему достался кусок поменьше, чем другим, или баланда пожиже. Вот он волей или неволей смотрел (оглядывался) на свой па­ек. Этого делать было нельзя. Кто хоть малость оглянется на свой кусок, тот обязательно получал удар дубиной. Надо было без оглядки, быстрее выхо­дить из кухни. Это явление было обычное, к этому мы уже начали постепенно привыкать.

Но был случай страшный, не обычный. Дело было так. Стоял сентябрь месяц 1942 года. В колхозах и совхозах началась уборка сахарной свеклы. Из лаге­ря военнопленных (Гребенка) отправили в какой-то колхоз две команды военно­пленных на уборку свеклы (буряк – по-украински). Охраняли их на работе ла­герные полицаи. Каждая команда работала отдельно. Человек, руководивший уборкой свеклы в этом колхозе агроном ли, бригадир ли жаловался охране, ругался, что эта команда работала плохо, не старалась. Что же он хотел еще этот ставленник немецкой власти от истощенных и изнуренных военнопленных? Чтобы работали бегом и без отдыха? Думал ли он, к чему может привести его жалоба на этих бесправных людей? Значит и он теперь ненавидел своих солдат Красной Армии, ныне находившихся в плену. Он хотел выслуживаться перед сво­ими новыми хозяевами. Вечером по прибытии в лагерь охрана доложила унтер-офицеру о том, что одна команда работала плохо, что мастер остался работой недоволен. А унтер-офицеру это уже было достаточно. Для него повод есть для издевательства.

Он, этот унтер-офицер, выстроил всех пленных лагеря в круг. Выстроил и немецкую охрану, всех полицаев. Уложил он на землю животами вниз всю коман­ду, работавшую на свекле в составе примерно 25-30 человек. Сам сел в сере­дине круга на стул. В руках была дубина длиной около метра. Отобрал из ле­жащих четыре человека и начал бить своей дубиной каждого в отдельности. Бил по-страшному, долго. Изуродовал людей окончательно. Устал. Потом рас­стегнул китель, закурил сигарету. Сам пыхтит, с него течет пот. Вот как крепко работал, зверь. После отдыха отделил другую четверку и начал дейст­вовать так же. Так продолжалось до тех пор, пока он не расправился со всей командой в составе 25-30 человек.

Потом он приказал своим солдатам поднять всех и повести их на работу таскать железнодорожные шпалы. Многие уже не могли подняться, были изуро­дованы, их унесли на носилках и бросили в подвал. Других заставили таскать шпалы вдвоем одну шпалу, обычно их таскали по четыре человека. Шпалы были сырые, тяжелые. Немецкие солдаты стояли с двух сторон и чуть что тыкали их штыками, били прикладами. После этого и этих всех увели на ночь в подвал. Ужином не кормили, это правда, здесь нет преувеличения. Вот все такие люди, умершие от голода, убитые, умерщвленные и сожженные в крематориях, числятся теперь по графе без вести пропавшие.

Примерно в октябре месяце 1942 года нас на поезде в телячьих вагонах, затисканных туда так, что не только лежать, но и сидеть не было возможности, повезли куда-то. Привезли нас в г.Лубны Полтавской области. Там сформиро­вали целый эшелон с военнопленными, туда же прицепили и наши вагоны. Кор­мить нас не кормили, дали по монашке (французский котелок) сырого картофе­ля и повезли на Запад. Ехали мы через Киев. За Киевом наш эшелон останови­ли на станции Дарница, выводили по-вагонно и давали баланду. Хлеба давали или нет, не помню. После этого ехали мы без воды и пищи до самого города Луцка. Не хотели немцы брать ответственность на себя за то, что по дороге нас не кормили, а оправдывались тем, что по дороге с эшелона пленные совер­шили побег. Вот в знак наказания, якобы, и не кормили. Что-то мне это не совсем верится, но могло и быть, люди ведь разные.

 

Пребывание в г.Луцке.

Военнопленный никогда не живет, а существует только как живое существо. Живет вошь. Потому  что он свободен на теле твоем, ходит и сосет вдоволь твою последнюю кровь. А военнопленный без разрешения шаг не может шагнуть, никогда, хоть вот этой несчастной баландой досыта наесться не может. Он не может говорить, мыслишь, петь плясать и радоваться природе: солнцу, воздуху воде. Вот я, например, с марта 1942 года и холодной водой не ополаскивал свое тело, не мыл свои руки и лицо. Я уже с начала марта 1942 года не менял свое нижнее белье. Оно уже попрело, цветом-то не черное, а какое-то желтое как тело мертвеца. У меня вся грудь была изъедена вшами. За этот же срок я никогда не попробовал хоть какую-то постель. Всегда на полу спал, какой  бы он ни был: земляной ли, деревянный, а иногда бывает и цементный. Вот она так называемая жизнь.

В Луцке нас разместили как будто представителей иностранного посольст­ва прямо в бывшем Луцком монастыре. Кругом кирпичная стена высотой не ниже Кремлевской стены. Хилые корпуса такие, что смотришь и не насмотришься. Комнаты высокие, полы покрашены, голландки кафельные, окна большие светлые. А рядом прямо рай. К глухой монастырской стене примыкает монастырская цер­ковь. Она высокая красивая, купола позолочены. А какую прекрасную музыку вызванивают колокола, когда звонарь оповещает о празднике, о церковном богослужении.

 Да, все же тут не то, что в Белоусовском колхозном свинарни­ке, или же не так, как в Драбовской районной тюрьме. Однако ничего для тебя тут нет. Из той монастырской большой комнаты, куда тебя затискали, ты и шагом никуда не шагнешь. Валяешься также на полу. Получаешь 240 грамм суррогатного хлеба с опилками и два раза баланды. Церковный звон это не для тебя, ибо ты из комнаты почти не выходишь. В церковь на моленье даже и верующих не берут, там молятся только полусвободные украинцы - паны, как они начали называть теперь себя, вместо слова "товарищ".

В Луцке я и многие другие не работали. Правда, брали на работу в город каждый день по нескольку человек во главе с немецкими солдатами, но я ни разу туда не попал, поэтому не знаю о том, чем они там занимались. Тем не менее, среди пленных попасть туда желающих было много. Это объяснялось раз­ными причинами. Во-первых, от добрых украинок им частенько перепадало что-либо съестного, курящие по дороге или на работе могли собирать себе недокурков, валяющихся по дороге и т.д.

 Но был и такой трагический случай с этими работающими в городе пленными. С работы убежали шесть военнопленных. Как упустил их немецкий часовой? Это мне не известно. Под вечер собирает он их для отправления в лагерь, а шестерых нет. Тут он, часовой, сразу свя­зался по телефону с комендантом лагеря. Из лагеря выехала на поимки группа человек 10 немецких солдат. Были оповещены местные власти: старосты поли­цаи, бендеровцы. Украина большая, но скрываться было трудно. Поймали их, бедняжек, утром на другой день и привезли в лагерь. Расправа с ними была короткая. Построили во дворе монастыря всех военнопленных, солдат охраны лагеря с винтовками, русских лагерных полицаев. А этих пленных, осмеливших­ся бежать с работы, всех шестерых поставили рядом к монастырской стене и по команде коменданта: «Фойер!" (огонь!) залпом выстрелили немецкие солдаты по этим безвинным пленным из двадцати винтовок. Вот чем поразил меня этот расстрел: 1.Ни один из них не просил прощения у коменданта; 2.Падали они не все сразу и медленно; 3.Часто в таких случаях, умирая, люди кричат: «Да здравствует Родина! Смерть фашистам!" Но эти упали медленно, никто из них не проронил ни слова. Бывали и другие типичные случаи расстрелов.

Если из лагеря кто-то убежал, то выстраивали всех военнопленных в одну шеренгу и по расчету: первый-десятый, расстреливали каждого десятого. Их выводили из строя и тут же расстреливали.

В Луцке много было русских полицаев из самих же военнопленных во главе с русским комендантом и переводчиком. Они следили за порядками в лагере, за малейшее нарушение лагерного распорядка подвергали пленных жесточайшему наказанию. Били они нагайкой, так называемой "бычий хвост", били алюминие­выми трубками, резиновыми дубинками, кусками проволоки, шомполами и т.д. Выдерживать такие избиения было часто невозможно. Избивали до полусмерти.

Со мной тоже был такой случай. Ту картошку, которую дали в Лубнах, я в сыром виде никак не мог есть. Многие ели, а я нет. Так вот во дворе монастыря собрал несколько лучинок, палочек, картона, бумаги и решил сварить эту картошку. В комнате разжег костер (огонь) в кафельной голландке, поставил в монашке картошку. Времени прошло мало, но все же вода уже начала пенить­ся. Я сижу и жду счастливого момента, когда наемся картошки досыта. И вдруг, откуда ни возьмись, заходит русский комендант. Он был высокий стройный, на лицо тоже был красивый. О сытости и говорить нечего, они все были сытые мордастые, потому что жили за счет остальных военнопленных. Носил он по себе длинную русскую шинель, русскую армейскую фуражку. Так вот, за­ходит и кричит: «Кто разжег огонь?" Все молчат и я молчу. Он еще раз кри­чит: "Кто разжег огонь? Еще раз спрашиваю!" Признался, что разжег я, хотел сварить картошку, которую нам дали в Лубнах. Он снова кричит: «Кто тебе разрешил разжигать огонь?" Я говорю: «Никто не разрешал". Тогда он берет меня за руку и ведет в полицейскую дежурную комнату. Там сидели еще несколько полицаев. Комендант мне говорит: «За нарушение правил внутреннего распоряд­ка приговариваю бить нагайкой двадцать пять раз!" Выскакивает палач-полицай (и такая должность у них была), снимает со стены нагайку "бычий хвост" и идет ко мне. Я знал, что двадцать пять ударов я не выдержу, умру, ибо и более здоровые люди не выдерживали, пускали под себя, или умирали. При та­ком наказании человека клали животом на скамейку, спускали штаны и били. Били изо всей силы. Слабо бить нельзя было, комендант и другие полицаи сле­дили за этим. Да и сам палач был подобран и по силе и по духу настоящий тиран-палач. Не иначе, как он был тюремщиком, освобожденным из тюрьмы нем­цами. Да, все они полицаи принадлежали к категории бывших уголовников.

Так вот я посмотрел на нагайку "бычий хвост" и заплакал во весь свой имеющийся голос. Плакал и думал: «Как досадно, что придется мне умирать от руки своих же русских людей". Комендант строго посмотрел на меня своими го­лубыми глазами сверху вниз и говорит: «Ладно, отменяю свой приговор!" Так и так ты умрешь через 2-3 дня". Пнул меня сапогом по заднице и выбросил в коридор. Я встал, оглянулся и почти побежал в свою комнату. Хорошо, что палач не успел опустить мои штаны, тогда бы я бежал даже в таком виде, пу­таясь в своих попревших штанах. Скорее бы подальше и побыстрее от этого проклятого кабинета палача.

Да, видать хороший я был гусь в дни пребывания в Луцке, раз комендант пророчил мне еще 2-3 дня жизни. Но, видимо, было положено мне еще существовать и наслаждаться "новыми порядками" Гитлера. К тому же, видимо, еще не кончились дни, данные мне моей матерью, Марфой Николаевной, при рождении.

 

Отъезд из Луцка.

Видимо немцы серьезно были встревожены наступлениями и контрударами Красной Армии. Недаром же они так спешно начали вывозить из Украины русских военнопленных в Польшу, а оттуда вглубь самой Германии.

Итак, нас эшелоном из Луцка отправляют на Запад. Как и всегда, везде ни один пленный, оглядываясь назад, не кричит: «до свидания, Луцк!" Все наши места пребывания обагрены кровью наших товарищей. Поэтому, не думая о том, что ждет нас впереди, мы оглядываемся на Луцкий монастырь с презрением и проклятием.

 

На польской земле.

Едем по Польше. Земля здесь гористая, холмистая бурого цвета с камнями. Привезли нас в г.Кельц, этого же воеводства. Со станции вели нас через го­род и привели на одну из окраин Кельца, в расположение какой-то бывшей по­льской кавалерийской части. Стояли несколько казарм, да продолговатые ко­нюшни лошадей. Время в пути было, можно было оглядеться вокруг на древней­шую польскую землю. Почему-то мне, привыкшему с детства к российскому пей­зажу природы, показалось здесь постыло и уныло. Горы и холмы тоже были го­лыми. В отличие от Украины, наше прибытие здесь и движение по улице не привлекло никакого особого внимания на жителей города. Может они были сильно напуганы? Или же они уже так привыкли к движению колонн военнопленных, что даже из окон редко кто выглядывал. Да, такие польские города, как Кельц, Ченстохов и другие много видели за эти годы колонн из польских и советских пленных. Эти же жители Кельца видели не только живых, движущихся пленных, они видели и десятки тысяч мертвых тел своих и советских пленных, лежащих в огромных траншеях на пригорке примерно в двух километрах от этих кавале­рийских казарм. Лежали они штабелями в траншеях длиной 100 метров и шири­ной примерно шесть метров. Только при мне одна траншея была заполнена све­жими трупами, а другая только что закладывалась. Возили туда каждый день и так называемая "капут команда" не успевала их вывозить.

Разместили меня вместе со многими другими пленными в одну из конюшен. Она уже давно до нас за несколько лет была приспособлена для приема пленных. Здесь во всю длину с обеих сторон были приделаны двухъярусные спальные де­ревянные нары, посередине проход шириной 3 метра. Видимо эти нары испытали на себе не одну тысячу живых и мертвых тел. По ним, как на старте, прыгали черные блохи и пешком ходили исхудалые вши, ища и ожидая прибытия новых жертв. Ни на какую работу здесь не водили, кормили так плохо, что не могу и сейчас дать точного описания их кормежки. Как и везде, охрану лагеря не­сли немцы, а внутри лагерные порядки аккуратно соблюдали русские полицаи. Если быть искренним, то скажу, что здесь не били. По крайней мере, я не ви­дел этого. Здесь не было и крематория. Но здесь у них был свой, более изо­щренный и более зверский метод уничтожения военнопленных - метод голода, постепенного самовымирания. Люди опухали: лицо становилось водянистое, но­ги толстели, живот раздувался, многие поносили. Да, метод этот был более конспиративный. Поди, придерись к ним, что убивают все славянское население, уничтожают их. Ответ у них готовый и ясный: "Мы их не бьем, не издеваемся, не расстреливаем, не сжигаем в камерах-душегубках крематория и т.д." Они размахивают руками и оправдываются, что, дескать, пленные привезли из России много вшей, и вот возник тиф, из-за чего и гибнут тысячи и тысячи людей. Так ли это? Да, тиф орудовал вовсю. Некоторые конюшни с пленными находились в изоляции, там были тифозные. Но можно ли было ликвидировать, не дать рас­пространиться этому тифу? В лагере была баня, душевая, прачечная, дезинфек­ционная камера, кухня, медпункт с русскими врачами их военнопленных и дру­гого обслуживающего персонала. Здесь была портновская мастерская по ремонту одежды, белья, была и сапожная мастерская по ремонту обуви. Но они не дела­ли ничего, чтобы предотвратить гибель людей. Кормили отвратительно, не мыли людей в бане, не давали чистого белья, не дезинфицировали и старое белье. То, что они изолировали конюшни тифозно-больных от других, это, безусловно, имело какое-то значение.

Мы были с Бирюковым вместе. Утром и вечером выходили на проверку. Одна­жды во время проверки объявили о том,

      Дневник Подольского Александра Семеновича, командира взвода связи 240сп.


Харьков. Не забыть мне тебя, родной мой дом, где протекала моя ранняя жизнь. Родной город, ты стонешь под ярмом фашизма.Где наша кипучая жизнь, где наши любимые улыбки..... Недалек час, когда наша любимая Родина будет счастлива сиять .... И вот тогда вспомним наши боевые дела.

20 июня 1941г.   Чернигов.... Наконец-то прибыли к месту назначения. Я в городе украшенном, много зелени, что сразу бросается в глаза. Много сияющих лиц, молодеть веселится, встречает нас приветливо. Вечер. Знакомство у киоска с мороженым. Зовут её Валя. Славная девчурочка. Долго не пришлось побывать вместе.

21 июня 1941г.   Суббота. Прибыли на барже. Лагерь им. Ворошилова. Красота. Воздух свежий. Украинская природа. Отдых. Устал от поездки. Слышны звуки гармони. Споем, что ли? ... давай украинскую   "Распрягайте хлопцы кони, да лягайте почивать, а я пойду в сад зеленый....... "

Воскресенье
22 июня 1941г.. Завтрак. Подполковник Витушкин (мужик мировой) сообщает всему личному составу о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. Ох, проклятая сволочь (звучит в моем сердце), не даешь спокойно жить, трудиться, любить и быть любимым. Ну что же, раз Родина в опасности, пойду защищать её. Она меня учила, воспитала, дала дорогу в жизни, а теперь долг... "..Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов..."

23 июня 1941г.   Выступили в поход. Ох, как тяжело проститься с родным краем. Ничего, вернемся еще. А пока, до скорого свидания.... Погрузка на автомашины. Народ нас провожает. Вот она дружба народа с армией. Нет, такую армию не победить. Хорошилов (из Куйбышева) не горюй...., вспоминает о своей жене, ну и я в эту минуту вспомнил о своей любимой матери, о своем доме, а ведь они не знают, где я сейчас   хочется взглянуть на дорогие лица, которые выкормили меня.
   Минута молчания. Да. Незаметно машина тронулась. Нас везде и всюду провожают, желают скорейшего разгрома и возвращения с победой, ах сынок, скорей возвращайся с победой, вот что одна старушка выразила мне (лично). ...Заплакала она, заплакал и я.... Бери, сынок, молоко. Я не мог ей отказать, поцеловал я её, как родную мать. Как же такой народ не защищать.
   Пою легкую музыку, хотя и голоса нет. "Нет на свете краше нашей Любы, черные косы огибая.." и др.

24 июня 1941г.   Прибыли в Гомель, славная Беларусь. Кругом сады, много брюнеток, шатенок, я их , по секрету, уважаю. Хочется воды. Мамаша одна тащит ведро воды, напился, поблагодарил. Спрашивает откуда, я с гордостью отвечаю, Харьков.
   Отдых часовой. Получаем обед. Понравилась мне гречневая каша. Повар дал добавку, сыт. Получаем каски, ох ,какой я в ней смешной, одни говорят, похож на испанца, другие на негра (шутка).
   Получил боевые трассирующие патроны (светящие в особенности ночью). Командир батальона капитан Фетисов (кличка ему дана"Петр I") любил он меня, как посмотрит на меня, так говорит:"Похож на моего сына из Куйбышева".
   Вечер. Боевой приказ. В Речице высадился десант. Нужно его уничтожить. Я хорошо понял ,что сегодня или завтра получу первое боевое крещение. Проверяю радиостанцию, от которой будет много зависеть успех выполнения задачи. Команда "В ружье!"
   Ночь. Клонит ко сну, но подбадривает песня, которую пою в уме "Белая ночь, милая ночь"
  Отдых. Копаю щель, маскирую елкой, моросит дождь    

25 июня 1941г.   Приступаем к выполнению боевого приказа. Перехватил сахар с сухарем, воды хочется. Ползем, кругом тишина.
   Вдруг откуда-то прервалась тишина, три коршуна пролетели со свастикой. Ох, как обидно, не могу бить. Маленькая передышка. Капитан дает задачу: замаскироваться и ждать его команду. Разведка донесла, что в деревне слышно пальба, обнаружены фрицы с автоматами. Задача одна: уничтожить десант. У всех настроение приподнятое, скорей и только скорей встретиться с фрицами. 
   Шутка, некоторые рисуют фрицев, как небывалых рыжих, в очках, в общем, увидим. Бой длился не долго. Парашютный десант был ликвидирован в течение полуторачаса.
   Вот ведут пленных, их четверо. Эх, если б дали, я бы их заколол за моего товарища Хорошилова (погиб). Какой он был весел, часто ходили в Куйбышеве на Ленинградскую к Нине.
   Первое крещение есть. Маленькая передышка, капитан веселит нас. Возвращаемся на свою базу. Обед.

26 июня 1941г.   Прибыли в Жлобин. Занимаем оборону вокруг железнодорожной насыпи. Голоден немного. Кухня подвезла свинину с яичницей (мороженной). Подогрели, сделали настоящий завтрак. Завтракаю и одновременно вспоминаю слова моего отца .Я бывал на гражданской, был в Буденовской коннице, партизанил....? и стала одна мысль, поддержать традиции своего отца .
   Вот теперь начал осознавать все тяжести настоящей войны, когда нужно ползти, всегда держи наготове винтовку. Штаб нашего батальона разместился в бане, а наш взвод (взвод связи) занял не плохую позицию у склада пивного. Пробуем спирт, пиво.
   Мл.лейтенант пьян уже, да и я ве¬сел, набрал флягу с пивом на всякий пожарный случай.
   Полдень, первая бомбежка. Недалеко упала бомба фугасная, кричат "Противогазы к бою!", значит газы. Одеваем противогаз, глаза болят, дышать невозможно. Снимаю противогаз, чувствуется запах розы.
   Оказывается никаких газов не было, а вышло так: противогазы не были протерты и задняя крышка (дно) не была открыта. Ну и отсюда смех: Ха! Ха! Ха! При этой бомбежке потерял флягу с пивом, жалко мне стало этого напитка.
   Болото. Умылся немно¬го, вода не вкусная. Вечер. Партизаны нас навещают, берут бутылки с горючим. Молодые, старики - все ,как один, поднялись на священную войну. Кругом выставлены дозоры.
   Недалеко Рогачев. Горит он во всю. Слышна арт.канонада. Ночью получил приказание, отправиться в боевое охранение, где нужна была связь. Волочим проволоку. Со мной Оганесян, Власенко, орлы, а не ребята.
   Связь налажена. Железная дорога на Бобруйск. Идет бронепоезд. Чей он? Наш, советский. Радуемся.
   Ночь прошла "спокойно". Кругом ракеты пускают немцы.

27 июня 1941г.   Утро. Иду за завтраком. Консервы, сахар, сухари получил. Позавтракал, закурил махорку, день прошел спокойно, если не считать, что красноармеец Михеев (золотые руки) обнаружил в колодце штук 20 боевых винтовок, пулемет станковый, а в будке(стрелочника) противогазы. Говорят противогазы немецкие, спорят.
   Темнеет. Перехватили гречневую кашу с хлебом (уже дней пять, как я хлеба не ел).
Часов в 8 вечера, слышу по телефону разговор. Спрашиваю у Власенко, чей это может быть разговор. "Не пойму"-отвечает он. Я докладываю командиру боевого охранения. Проверяем линию, оказывается, какой-то фриц подключился в наш аппарат. Искали безрезультатно.
   Тревожно. Нас засекретили. Не проходит и часа, как до¬зор задерживает пять фашистов. Ведут на допрос. Хорошо разговаривают по-русски. Повели их в штаб. Не прошли и 200 м, как слышна пальба, оказывается, "пытались сопротивляться".... ну и прикончили.   
   Спрашиваю у мл. лейтенанта, зачем эта деревянная пушка нужна. Отвечает, для маскировки!. Светает. Сматываем линию связи. Ребята смеются, что фрицам оставим ложную пушку.

28 июня 1941г.   Вступили непосредственно к соприкосновению с противником. Коми-ссар дивизии ставит нас в известность, что справа поддерживают нас тан¬ки, слева бронепоезд, в воздухе эскадрилья самолетов.
    Завтрак. К походу готовы. Идем по Бобруйскому шоссе. Всего идти 12-15 км. Да, справа появились танки, слева бронепоезд, а в воздухе авиация, но, увы, не наша. Разворот, ракета, бомбежка. Двух танкистов ранило. Для меня лично бомбежку легче всего вынести на фронте.
   Вечер. Прибыли в Рогачев. Устал. Артиллерия ведет огонь. Недалеко упал снаряд. Пригнулся. Привык к этим разрывам. Много беженцев. Рассказывают о ужасах, которые немцы чинят над советскими гражданами. Гнев у всех!
   Ужин. Рыба, сухари. Воды два глотка выпил. Грустно чего-то, а чего сам не знаю. Размышлять не когда. Команда,"Окапывайся!"
 Трудно копать, почва плохая.

29 июня 1941г.   5 часов утра. Артподготовка. Запах воздуха неприятный, пахнет серой. Недалеко ранен осколком Оганесян. Ранен в руку. Сделал перевязку, дал на память банку консервов, отвел в тыл.
   7 часов утра. Немцы идут в атаку. Видно пьяные. Во весь рост идут. Хорошая мишень. Первый раз стреляю по "живому"зверю". Рука от первого выстрела дрожит.
   Гул, моторы-танки противника. Артиллерия наша работает славно! Метрах в 300 подбит танк фрицев. Атака отбита. Фрицы почувствовали русского оружия. Идет перестрелка. Вражеская авиация появилась. Эх, как обидно, нет на¬шей авиации. Ну, ладно, пускай гуляет до поры до времени.
   Бомбежка неприятная. Недалеко три осколка упало (один величиной с ладонь руки). Залезаю поглубже в землю. Авиация штурмует нас, но мы хорошо замаскировались. Опять атака, но в крупном масштабе. Горит белорусская избушка. Танки прорвались. Интересное явление, на одном танке написано "Смерть жидам!" Эх, сволочь проклятая!
   В эту минуту о жизни не хочется думать. Бутылки к бою. Два танка горят. Пехоту косим. Атака отбита. Передышка. Закуриваем. Перехватили колбасы с сухарем, хочется воды. Недалеко болото. Вода грязная, плавают жучки, что ж приходится пить.
   Капитан веселит нас. Рассказывает об одном интересном эпизоде."Рано утром был задержан диверсант, у которого были нашивки (характерно) капитана и мл. лейтенанта, диверсант задержан, который спрашивал, где артполк 221 расположен, вооружен советскими гранатами...."
   Конец, прикончили. Вечер. Заснул. Бойцы разбудили:"Пей Сашка, закусывай.  Немного выпил, закусил, подкрепился. Ночь. Кругом ракеты. Отдельные выстрелы слышны.

30 июня 1941г.   Утренний "подъем", артиллерия работает. Меня вызвали в штаб батальона. Получаю приказание, принимаю на себя
взвод связи. Делаю маленький подсчет сил
   Завтрак, каша пшенная с хлебом. Получил пачку папирос. Пишу домой пару слов и прошу, чтобы письмо шофер отправил через
Гомель, т.к. родные не должны знать... Ставлю задачу своим подчиненным. Трудно не бойся, привыкай.
   Опять немцы жмут. Силы у них превосходящие, в особенности в танках и авиации. Власенко упал. Эх, как жаль тебя, часто пели
вместе украинскую. Постоял. Вытащил комсомольский билет. Прощай дружок. Клянемся, товарищи! Отомстить.
   Разгар боя идет, не хватает боеприпасов, настроение бодрое, деремся хорошо. А сколько фрицев положили! Счет мною открыт.
 Своими глазами видел, как уложил двоих. Контратака, вперед, клич политрука Богданова:"За Родину! За Сталина!"Все:"Ура! Ура!"
   Немцы бегут. Миномет мешает. По каске чего-то ударило. Упал, каска смята. Атака отбита. Пленного ведут. Все встают,
желают штыком приколоть. Слышно разные фразы:"Бога мать...."
   Получаю продукты на взвод. Капитан подзывает меня, дает закурить.
 Вечер. Голоден. Продуктов нет. Понимаю обстановку. Проверяю посты. Ночь спокойная. Снится сон, что возле меня мать и подает
молоко... я вскакиваю, но увы, это позиция.

1 июля 1941г.   Привык уже к войне. Весело. Идет подготовка к отражению противника. На горизонте видны танки. День проходит "спокойно". Идет перестрелка. Готовимся к крупным боям.
   Покушал плотно. Суп и каша перловая. Мысли одни, о матери, которая ждет меня. В уме целую её.

2 июля 1941г.   Отходим на новый рубеж обороны. Маленькая передышка. Окапываемся. Получаю благодарность от командира батальона за хорошую связь. Служу Советскому Союзу! Рыщут шальные пули. Маленькое деревцо. Надпись "За советскую Белорусь".. 
   Пушка 45 мм бьет по фашистам. Лейтенант оказывается с этой деревни. Успел попрощаться со своими родными.
Перехватил сухарь с водой, сахар утерял, моя расхлябанность. Закурил. Прилег. Призадумался....

3 июля 1941г.   Утро. Пасмурно. Надо быть на чеку. Получил бронебойных патронов.
Получил пистолет "ТТ". Завтрак. Кто-то строчит с тыла. Снайпер фашистский на дереве сидит. Дружный залп и снайпер готов.   
   Немцы идут в атаку.
Бой разгорается. Лейтенанта Беленького ранило. Слышен голос капитана:"Без моей команды не стрелять!" Огонь дружный. Слышны звуки и говор на ломанном русском языке:"Русс здавайсь!" Смех, а ну иди поближе, вояка.
   Атака захлебнулась. У меня в шинеле дырка, ясно... Вторая атака. Танки справа, авиация бомбит, артиллерия бьет, минометы (самое грозное оружие) дают себя знать...
   Танки прорвались, один подбит, взяты пленные, среди них есть СС, которые грабят и издеваются больше всех. Вот белорусская рубашка на одном из фрицев.    Атака отбита, есть убитые.
   Вечер. Устал сильно. Не чувствую ноги, чего-то глуховат, не слышу... Кушать не хочется. Закурил. Заснул крепким сном.

4 июля 1941г.   Прибыло подкрепление. Рогачев разрушен. Запах неприятный, много трупов валяется, некому убирать, да и время не позволяет.
   Покушал плотно. Курить нечего. Даю связь на командный пункт. Линия к 1 роте по-рвалась, кабеля нет. Даю РРУ, радиостанция еще попалась "Я тебя вижу, но ничего не слышу"
   Где-то патефон"шпилет" "друзья из табора" (пластинка). Авиация кружится.
Первый истребитель появился советский. Воздушный бой. Силы 1:10. Бой длился минут 20. Два фашистских "асса" рухнули. Бойцы машут и поздравляют друг друга. Все готовы подняться и помочь славному соколу.
   Комиссар читает выступление тов.Сталина от 3 июля.!.. Последние слова покрываются громким "Ура!"
Немцы открыли огонь, идет артиллерийское соревнование. Кружится разведчик, сбросил чего-то, оказывается пустую бочку. Смех. Зенитка бьет.

5 июля 1941г.   День прошел спокойным, если не считать, что авиация нам сбросила несколько "подарков", а после него листовки с советскими деньгами (250 руб. в пачке). Читаю листовки. Похабно написано: "Мы не воюем против белоруссов, мы воюем против москалей, евреев". Нас не купишь, мы не продажные.
Обед. Получаем первый номер фронтовой газеты, есть боевые эпизоды (о нашем полке (240), о красноармейце Фирсове, который спас жизнь комиссара полка.

6 июля 1941г.   Памятный день. День, который войдет в историю моей юношеской жизни. Утро. Необычное явление. Снайпер убил немецкую лошадь, которая была нарядно украшена. При осмотре трофея оказалось, что под фартуком у неё аппарат типа лейки. Меньше одним разведчиком стало.
   Умылся. Шинель запачкана кровью. Откуда, не знаю. Боевой приказ. Переходим на новый рубеж обороны. Спокойно. Линию сматываем. Темнеет.
   Командир батальона вызывает. Дает новые данные работы. Наношу обстановку на карту. Ужин скоро. Спешу. Начинается артиллерийская дуэль.
   Мгновенно.. Я прошел метров три... упал..., а дальше не помню. Опомнился, чувствуется слабость. Кругом лужа красная, слышна перестрелка. Встать не могу. Ранен. Лежу час, второй, третий. Лейтенант из артбатареи заметил меня. Взял, оказал мне помощь, перетащил через болото...
   Плохо становится. Слышно, как он оказывает мне заботу, дальше не помню. Просыпаюсь в госпитале. Где я? В Гомеле. Меня дружно встречают. Дают позавтракать. Постель, уход, в особенности медперсонал младший.
   Пишу письмо и прошу отправить его через почту, так чтобы не было печати госпиталя. Мысли о родном доме. Вечер, авиация кружится. Недалеко разрыв бомбы. Это действует на мое здоровье.
12 июля 1941г.   Эвакуировался в Унечу. Радушный прием. Получил три письма.

Дата рождения
__.__.1907
Место призыва
Сталинский РВК, Куйбышевская обл., г. Куйбышев, Сталинский р-н
Воинская часть
опер. отдел штафронт 2 УкрФ
Дата поступления на службу
__.__.1939
Наименование награды
Орден Красной Звезды
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
686196
Номер дела ист. информации
329
Архив
ЦАМО
(http://s42.radikal.ru/i095/1505/09/a18c09849f13t.jpg) (http://radikal.ru/fp/3477e24dc32546c982c7b5faa125d395)

Воинская часть
ОперУ штафронт 2 УкрФ
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
686196
Номер дела ист. информации
329
Архив
ЦАМО
(http://s017.radikal.ru/i401/1505/dd/bad56727c503t.jpg) (http://radikal.ru/fp/a73b86d2efaa4030b5b92afbd93bea30)

     После того, как нас потрепали за Жлобином, нас отвели на пополнение в Буда-Кошелевскую, где я получил приказ штаба 21 армии (нач.ПФС). Начальник продовольственно-фуражного снабжения 55 сп 219мсд 21 армии. Наш полк находился под г.Пропойск. И вот примерно через месяц нашу оборону противник из огнемётов оттеснил, и мы начали отступать. Ночами переправлялись через р.Сож. Переход почти ежедневно по 20-25 км. Шли с боями и противнику наносили большой урон. В этом отступлении я несколько раз встречал своих ребят из 240 сп.
    Так как у меня была прикреплена полуторка для доставки продовольствия, и отступали мы до самой знаменитой Оржицы, где я сжёг свою полуторку и группой в 6 человек с оружием по болотам, в густых камышах до 3-х метров, переправились через реку вплавь, переоделись и пошли партизанить, пробираясь к своим по ночам в лесах. Таким образом, мы шли, озираясь не попасть в ловушку. И только в конце декабря 1941г. в г. Белгороде Полтавской обл. мы оторвались от немцев. В это время в Белгороде не было ни наших ни немцев. Вскоре мы вышли к своим и остановились в Старом Осколе.
   Больше всего тактических занятий. Меньше внимания уделялось огневой подготовке. Выносливость. Командиры жили отдельно в квартирах, красноармейцы в палатках. В палатке по 5-6 человек. В строевой части 240 сп было 4 национальности: русские, украинцы, белорусы, азербайджанцы.
    Легковых а/машин в полку не было. В месяц было не более 2-х тревог. В одном вагоне располагалось 20-25 человек. Горячим в пути кормили один раз в день. Выгрузка длилась часа 3-4.В Ворошиловские лагеря шли молча, сами ставили палатки, занятий не проводилось.   
   Самострелы приговаривались к расстрелу. К линии фронта шли пешком, молча, без оркестра. Авиация не бомбила в пути следования 240 сп.
    После отдыха 1 сутки, вышли за Жлобин, к вечеру и заняли оборону. За Жлобином рыли одиночные окопы. Я лично вырыл себе на 40 см глубины и тем спасся от смерти. Был тёмный вечер, я устал и уснул, а утром враг дал по нас 2-х часовой минометный обстрел, всех оглушил, и мы побежали в отход.
   В это время листовок не бросали, а бросали позже: одно долбили "Рус, бросай винтовку и иди к нам!". Никаких мер маскировки в первом бою не было. Красноармейцы вели себя трусливо, неопытно, командный состав демаскировался и потому попадал под пули врага. Мы не умели действовать против танков врага. Причина потери артиллерии - растерянность и паника. При наступлении немцы старались окружать и создавать панику и непрерывно стреляют.
   Майор Майский командир батальона, сухой, всегда подтянутый, в общем хороший строевой командир, в бою строевая выправка особо была не нужна. Капитан Чистозвонов, комбат ничем особо не выделялся, службист и все. Майор Садовский - зам командира полка по тылу, тучноват, неповоротлив, приказы отдавал с криком, но не злой, добродушный, с улыбкой на лице. Капитан Фетисов, командир 3 или 4 батальона, умный спокойный, рассудительный, военное и тактическое дело знал хорошо, а поэтому, когда мы отошли за Днепр, комполка не стало, и командиром полка был назначен капитан Фетисов. Он провоевал всю войну и демобилизовался в звании генерал-майора. О нем я узнал от капитана Плотникова, бывшего адьютанта 1-го батальона.
   Капитан Лукьянченко - начальник штаба 240 сп. С ним до начала войны я служил почти 2 года. Он был службист, каблуками стукал хорошо, окончил академию ген. штаба, а вот составить бумагу мало-дело серьезную он не мог. И вот наступил бой, он настолько растерялся, что вернулся в часть на 3-й день в гражданской одежде и без пересадки в особый отдел для проверки. Что с ним было дальше, я не знаю. Служил в дивизии в разведке майор Жердев. Он часто бывал в нашем полку, разговаривал.
   Под вечер, примерно часа 3-4 дня мы из Жлобина, переехав Днепр по мосту с 2-мя батальонами двинулись навстречу врагу, который наступал из Бобруйска и примерно в 15 или 20 км от Жлобина заняли оборону (1-й и 2-й батальон, точно не помню). Поздно вечером, примерно 8-9 часов подошел ко мне подполковник Витушкин и говорит:
 -  Завтра у нас будет жаркий день. Встреча с врагом. Он опытнее нас. Ройте себе окопы и встречайте завтрашний день, он будет очень жаркий,- повторил он. –« Мой КП недалеко от Вас примерно метров 200, вон там»,- показал на небольшую лощинку. Больше я Витушкина живым не видал.
    А наутро, примерно 4 часа, враг открыл такой арт.минометный огонь, прямо по нас, что голов поднять невозможно. Примерно часа полтора он утюжил нас. Все мы были необстрелянные, и попасть в такой ад очень неприятно впервые. Когда кончилась арт.подготовка, я встал из окопа и посмотрел кругом, было черно, вся травка снарядами вспахана.
   Стало тихо, немец пошёл в наступление. Нам пришлось отходить и быстрым темпом. И только на мосту в Жлобине через Днепр я увидел, был послан бронепоезд на подмогу. На этом мосту я встретил нашего комкора Петровского с 2-мя ромбами, он говорил, встречая, "спокойно, ребята, спокойно ".
    Какие части были в полку в этом наступлении, хотя какое наступление, это оборона. Была арт.батарея и еще 2 танка и все части. В боях в 55 мсп участвовал недалеко от г.Пропойска. Там мы держались около месяца, а потом он сбил нас, и мы стали отходить до самой Оржицы, где был котел, спасайся кто как может.

В 117 сд я служил с 20 августа 1940г. до 26 июля 1941г., меня ранило, я был эвакуирован в госпиталь в Саратов.
    Сначала с 25 июня вступили в бой за Жлобин. Нас в нашей роте за Днепром собралось 13 человек, всего один мл.лейтенант пулеметного взвода, 4 младших командира. Был у нас Сидоров, но он был сверхсрочник помкомвзвода, один раз приходилось беседовать, он из Куйбышевской области, видел его 25 июня по ту сторону Днепра.
   Командира полка Витушкина убило прямо в машине за Жлобином. У нас учебные винтовки и пулемёты, мы не воевали, а бежали.   
   Призван я Бузулукским РВК 20.8.40г. в кадровую службу. Дивизия находилась в Тоцких лагерях. На зимних квартирах в Куйбышеве 240 сп стоял ул.Чернореченская д.8.
    3 дня были в роте, потом начали формировать. Командир полка майор Сливченко говорит: "Эти сливки полка присоединяй к полковой школе", а как не хотелось лишний год служить, но с тех пор стал курсантом полковой школы до мая 41. Стали уезжать в лагеря, меня оставили в 4-й караульной роте.
   Нас кадровых было в полку очень мало, вместе со школой человек 350. В школе я был во втором взводе 2 отделение, командир взвода был лейтенант Урманов из Башкирии, хороший боевой. После отпуска он свой взвод не узнал, но он сразу поднял на старое место(первое, по всем дисциплинам, но его перевели командиром пулеметной роты).
   Я в 4 роте первого батальона I взвода был командиром I отделения.
   14 июня грузились в Куйбы¬шеве, разгружались 7 км от Чернигова 21 июня.
   22-го пошли в Краснянские лагеря. Школа начала сдавать на сержантов, я не сдавал. Переоделись, в Десне искупались и назад в Чернигов, из Чернигова в г.Жлобин.
   25 пошли на сближение. За 16 км какой-то совхоз.
   26-го пошли на рассвете наступать. Сошлись до штыков, команда подалась "отход". За командира взвода был помкомвзвода Осипов, тогда по имени-отчеству не было принято, только фамилия и звание, я знал, что его зовут Виктор, он со Свердловска. Мы с ним действовали на пару в штыковом бою.
   Начали отступать, пошел непорядок. Кто до Жлобина добрался, на мосту стоял танк -"Поворачивай, занять свои позиции!", а где они остались, там уже были немцы. Взорвали мост. Мы и вся наша скудная техника осталась там. Самолеты перестрочили лошадей. Пушки перевернулись, стрелять из них было нечем. Переплывали без всего. Переплыли Осипов, Колосовский, нового звания сержант, несколько бойцов и зам. по строевой части. Фамилии я его не знал, звали его Буденный, у него были усы такие.
   Ходили по берегу, наткнулись на этого пом.ком.дива и его присоединили. Он говорит:"Я плаваю, как топор". Осипов и Колосовский хорошие спортсмены. Я плавал неплохо, но по такой быстроте, как был Днепр, мне не приходилось.
   Всё же, хотя и обстреливали ночью и пускали ракеты, мы перебрались благополучно. Нас конечно забрали в штаб, допрос. Подполковник говорит: - "Вы что не узнаете Буденного? Я пом.ком.див по строевой".
   Обмундирование отыскали. Что осталось от подразделения нас собралось человек 15 во главе с лейтенантом пулемётного взвода, он стал командиром роты. Колосовский командиром взвода и Осипов, остальных  не помню фамилии.
  С Колосовским почти 9 месяцев в полковой школе, с Осиповым 2 месяца в роте. Я рядовой, мне дали повозку, будешь снабжать продуктами и боепитанием, никаких тебе ни старшины, ни коневода. И пошли дня через 3 на Рогачев. Командир батальона был наш старый майор, фамилии не помню.
  Отбили за Рогачев, я подвез боеприпас, т.е. патроны, захватил раненых, отвез до медпункта. Здесь нужно хлопотать ужин, но это уже было готово и там старшина командовал. Так длилось недолго. С Рогачева нас выжили в этот угол, где сходится Сож и Десна, деревня Добрый Дуб. Меня тут ранило и старшину в ногу. Нас перевязали. Я увез 6 человек раненых и старшину в санбат.
  Врачом был наш и полковой санчасти грузин, фамилии не помню, но хороший хирург.
  Ранило меня 25 июля, 26 Гомель, два дня и в Брянск, 3 ночи ночевали - в Саратов. Брянск сильно бомбили. В Саратове пробыл до 25-27 августа.
  21 июня разгрузились в 7 км от Чернигова. В ночь пошли в краснянские лагеря.
  22-го помылись в речке, получили новое обмундирование и марш обратно в Чернигов. Был парад, музыка. Дивизия вся была в полном сборе. Прошли до ворот УССР-БССР, наш 240 полк на машины и на Жлобин.
  С 23 на 24-е мы окопались за огородами(с 5 на 6) Жлобина. День просидели, немца нет, только самолеты. В ночь на 25(6) пошли на сближение. Километров 20 там был совхоз, мы окопались во ржи. Разведка доложила, в совхозе немец. Рассветало, видно его силы были небольшие.
   Мы погнали, только перешли в штыки, он начал драпать, у нас команда подалась"отход", т.к. заходил с флангов. Стали отходить, но осталось на поле боя много, а больше потерь при отходе. Сгрудились все в Жлобине и конная артиллерия, и трактора ЧТЗ с тяжелыми пушками.
  Через мост нас не пустили, стоял танк, какой-то начальник с 4 шпалами. Нас поддержал бронепоезд.
  Тут налетели истребители, бомбардировщики, скосили все.
  Мост взорвали наши.
  Мы ночью переплывали Днепр по 2-3 человека. Заняли оборону по эту сторону Днепра.
  В ночь 26 пошли в лес на формировку. Нас из роты осталось очень мало. Сформировались, пошли на Рогачев. Рогачев переходил несколько раз из рук в руки, там остались одни трубы.
  Суток четверо бои были, то наступали, то отходили. Я два раза был за Рогачевом, километра за 4 и обратно пополнялись, 2-3 раза за день, так что не успеешь ознакомиться с начальством, оно уже новое.
   Потом наш полк, или вернее батальон 2 к деревне Добрый Дуб, там сходится Десна и Сож, правда на речках я не был, оборонялись по суше возле леса, но жить было скучно от ихних минометов, а у нас пулемёт, винтовка и то разница с боеприпасов, было бедно.
   Тут меня ранило.
Наша рота 3-я 240 сп прибыла в Чернигов(7 км от города) последней. 4 часа отвели на обед и помыться в реке, 22 июня отдохнули часа 2,5, команда "строиться", в 6 часов вечера вошли в Чернигов.
  В 2 часа ночи были в Чернигове, встретили нас с музыкой в виде парада и пошли дальше всей дивизией, 240 сп впереди, за ним 275 сп и т.д. Где-то перед воротами УСССР-БССР встретили нас машины.
  23 июня мы были уже за Днепром в Жлобине (4. 7) часов в 10 вечера. За Жлобином заняли оборону, окопались, немца пока не видать.   
  24(5.7) целый день пролежали, братва нашла в подвалах кур, винишко красное, вобщем покушали хорошо. Я тоже любитель выпить, стакан выпил, думаю, хватит, налил в баклажку, прицепил и баста.
  На закате солнца построились и пошли на сближение. 24 июня(5.7) нас встретили самолёты, они нам ничего не сделали, обстреливали попусту. Тут была рожь, все-таки укрытие. Не дошли км 2 до совхоза окопались.
  С рассветом (6.7) пошли в наступление без всякой артподготовки. Бой длился часов пять, наша рота пошла в штыки. Мы с Осиповым, пом.ком.взводом шли, взаимодействовали. Троих закололи, несколько человек застрелили. Немец пошел отступать. Нам дали команду отход. Немец все отходит, нас хотел заманить и отрезать.
  Справа шли немецкие цепи, примерно метров 800, слева шли танки за железной дорогой. Подалась команда нехорошая "Спасайся кто, как может". Тут сердце дрогнуло, раз неорганизованность хуже всего. Тут откуда ни возьмись бронепоезд, танки зажёг, он, по-видимому, был снабжен хорошо боеприпасами, стояло порядком пушек и по 2 зенитных пулемета. Они нам помогли убежать.
 Шли мы четверо, я, Осипов и еще 2 моих бойца на расстоянии друг от друга по цепи метров 20-25. На мою долю пришлось попасть на командира роты, вперед сапоги, потом пистолет, со всем с ремнем, но я его не взял, метрах в 100 лежит сам, прострелили в обе ноги в бедре на вылет, одной пулей перебило кости.
  Я кое как его перевязал, смотрю немцы уже метров от меня 200, больше помочь я ничего не мог, как из фляжки два глотка. Он просил пристрелить, у кого рука поднимется на своего человека, так я и оставил.
   Тут пошли болота, кусты, я еще догнал Осипова, а бойцов больше не встретил. За¬шли в Жлобин с южной стороны. Весь город забит артиллерией и всеми войсками, лошади большинство побиты и масса мертвых бойцов. Подходим к мосту, там стоит танк наш КВ, впереди какой-то начальник с 4-мя ромбами - "Занять старые позиции!"
   Мы в город посмотрели, где были вчера, там ничего не поймёшь. Налетели истребители, начали поливать. Мы зашли в сарай, под стенку легли, он выше 15 см ,как машинка, прострочил. Осипов: "Айда отсюда, темно не скоро, они погуляют".
   Возле моста не то трансформаторная будка, что-то в таком духе. Мы туда, нам еще 3, сели и уснули, лечь негде.
   Проснулись, когда взорвали мост. Ночью пошли по берегу, а в городе все осталось. Встретили заместителя командира дивизии по строевой части.
   - Ну как вы, ребята, думаете переплывать?А я плаваю, как топор.
   Из 3-х оказался наш Колосовский. Переплывем! Посоветовались, как будем плыть, с оружием, или нет. Наш Буденный говорит, что у вас сейчас ваши пушки ноль без палочки, в городе осталось не это, нужны люди. Обмундирование приделали на голову, переплыли благополучно, ракета один раз засветилась не больше.
   Нас конечно просто не особо культурно приняли, но, как пом.ком.дива приметили, в особый отдел не таскали. Мы три дня побыли с 275 сп в обороне, потом стали искать своих. Но нам уже сообщили, где и как.
   Нас из роты человек 14 осталось, остальные растерялись неизвестно где. Один лейтенант Исаев командир пулеметного взвода. Командир батальона был жив и водил на Рогачев, хороший был, участник финских боев. Лет 50 ему было тогда, капитан. Начали формироваться, пополнение пришло, но оружие одни лопатки.
   Лейтенант командиром роты стал, Осипов командиром взвода. Я в хозвзводе не был никогда, а пом.старшиной роты.
   Старшина был, вернее его родители из деревни Добрый Дуб. У него была там бабушка, мы её навещали два раза. Ездового я не взял. У нас было 2 подводы парных, на одной старшина Даниленко ездовым, я так и продолжал до ранения.
   Сформировались и пошли на Рогачев. Так грустно, потому что не снабжены оружием и нет боеприпасов, только лопатки и две повозки патрон.
   Погода испортилась, не успеваешь просохнуть, опять дождь. Числа я потерял, ско¬лько мы добирались не помню, но, по-видимому, час и не торопили, потому что от нас нет особой пользы.
   В это время немец был в Рогачеве. Не дошли километров 5, вышли из леса, окопались на опушке и спали 2-е суток. Прибыла артиллерия. Получили оружие, сделали арт.подготовку, саперы переправу. Наш батальон переправился ,конечно, ночью под правый берег Днепра.
   Утром «Ура!», поддержала артиллерия, отбросили немца километров 5 от Рогачева. Ночь просидели, утром приняли ураганный огонь со всех видов оружия, отошли обратно под берег. Наша артиллерия молчала, изредка дальнобойная. И так наш батальон повторял три раза.
   Я был там, подвозил продукты и патроны, оттуда раненых, но все документы были у сопровождающего санинструктора. Так я фамилии не знал раненых, знакомых никого не встречал, встречал своих земляков из 275 сп, там был весь Бузулукский р-н, да не один -Грачевский, Курманаевский, Державинский и Бугурусланский, много остались живы, но сейчас уже заметно редеют.
   Нас с Днепра оттеснили, потихоньку начали отходить по направлению Добрый Дуб. Много раз старались задержаться, силёнки не хватало, враг был силён, подготовлен.
   Самолетов наших я за месяц войны ни раз не видел. На третьем рубеже я узнал от Осипова, где Колосовский. Он командовал каким-то батальоном.  Осипов командиром нашей роты. Виделись мы часто, на дню 2-3 раза, когда доставляешь продукты. Он мне сообщил, что старшину Даниленко ранило в ногу, заберешь. Тут открыли сильный пулеметный огонь.
   Когда я добирался, меня ранило, но я добрался, забрал раненых и старшину Даниленко. Сдал лошадей, заведующий полевого госпиталя был нашего полка 240 капитан грузин. Начмеда (Вафина А.З.) вроде вспомнил, что видел.
   Мы с Даниленко Я.Ф. были в полковой школе 240 сп курсантами. У нас полк был, как назвать, штурмовой , курс молодого бойца, приняли присягу и марш, куда угодишь.
   3 мая 1941г. у нас отправили весь кадровый состав в Николаев, а полковую школу 5 мая в Тоцкие лагеря. Прибыл переменный состав. Нас оставили человек 6 в третьей роте, я был командир отделения.
   Даниленко в Тоцких сдавал, 22 июня в Краснянских лагерях Даниленко был выпущен сержантом. А как он был в школе от 3 роты, его прислали к нам. В первом бою он был тоже командиром отделения второго взвода, я был первого взвода. Пошли на формировку, тут он стал старшиной роты, я и ездовой и пом.старшины.
   Тут пришел состав с по¬возками и лошадьми и на каждую роту выделили 2 парных повозки, для боеприпасов и продуктов. Ранило его верно в ногу двумя пулями из пулемёта, в этот день и меня.
   Мы вместе были и в Гомеле и в Брянске. Прибыли в Саратов, тут нас разлучили ходячих и не ходячих и больше я о его судьбе не знаю. В деревне Добрый Дуб мы были, когда двигались от Рогачева и еще, когда ездили получать боеприпасы.
   Война из земли и с воздуха житья не давали, а у нас винтовки и лопатки, не давал днём даже и передвигаться, ночи только помогали. Зам.политрука во взводах не было. Политрук роты у нас был. Как пошли в наступление, он все внушал, не трусить и больше все.
   Когда я прибыл в госпиталь в Саратов, он уже замполит госпиталя. Я не стал узнавать с его судьбе, почувствовал, что еврей всегда герой.
Ранило меня 25 июля во второй половине дня. Даниленко Яшку, как я его звал, не больше часом вперед меня. Мне было приказано захватить его. Мне пришлось добираться до него под сильным огнём пулеметов. Я добрался, когда я с ним полз, ранило меня. Но тут помог санинструктор наш ротный. Перевязал и отправился с нами до полевого госпиталя (медсанчасть 240 сп), там нас сдал вместе с повозкой, сам отправился обратно. Фамилия его Алексеев, адрес Бузулукский р-н дер. Александровка.
   Командир батальона капитан из кадровых лет 40-45 стройный и довольно способный красивый мужик. Он меня разок ругал за то, что подъехал на сивых лошадях к самой передовой и в парадной фуражке. Я больше не появлялся на лошадях, ходил докладывать пешком и в каске.
   Снабжение было из рук вон плохое. Снаряды норма на сутки - четыре на каждую пушку. Питание из колхоза: мясо, картофель хватало и крапива, сколько хочешь, щи замечательные.

Сидоров А.В.
   Получал я боеприпасы в батальоне, кое-когда в полку. В батальоне это в 2-3 км, а в полковом в 7 км. Где примерно?За Рогачев приходилось бывать 3 раза. Его отбивали и держали суток двое, и обратно. Возил я только патроны, гранаты. Минометов у нас в батальоне только 2 и 3 станковых пулемета.
   Ну ручных пулеметов у нас в роте было четыре, винтовок не у всех, но духом не падали, боец был стойкий. Приходилось лопаткой рубать череп врагу. Возить раненых приходилось всех, каких погрузят санитары. Командовал санинструктор Алексеев Алексей.
Олейникова знаю с 40 года, он был у нас командиром взвода в полковой школе миномет-ного. Требовательный командир, считался на хорошем счету у начальства, а самое главное, у бойцов. Последний раз его видел в Краснянских лагерях за Черниговом, когда школа сдавала, 23 июня 41г., больше не встречался. Островский был при штабе полка, но не знаю, какую должность занимал, или ПФС или финансист, мне кажется он еврейчик.
   Мне приходилось часто бывать в праздники начальником караула или разводящим. Караульное помещение было при штабе полка. Приходилось часто расписываться за печать. В бою (6.7.41г.) участвовал наш полк 240 сп весь без исключения, но осталось очень мало и знамя осталось цело. Пополнение к нам прибывало прямо с поезда, не обмундированное и без оружия, а у нас на складах одни лопатки пехотинские, а винтовку найдешь на поле боя. Ничего не поделаешь, такая была обстановка. В штыковом бою на пару действовать очень удобно, а втроем еще удобней. Не только разишь врага, но и защищаешь друг друга и можно где штыком, где огнем. Следишь друг за другом, получалось отлично.

Сидоров А.В.    
   Наш командир роты лейтенант Логинов был тяжело ранен в обе ноги. Я сделал ему перевязку, вытащил из ржи на чистое место в ямку под кустик, чтобы могли его найти. Из нашей роты остался один средний командир, в первом бою он был командиром пулеметного взвода. Когда меня ранило, Савин был в добром здравии. Раненых вывозили только не ходячих. Количество зависело от ранения. Тяжело раненых по 4 чел. Полегче раненых по 6-7 чел. Беленького ранило на левом берегу у Жлобина осколком мины, в левую или в правую ногу, не помню, в пятку. Он встал и сплясал: "Вот я теперь отвоевался!" Он был направлен в Гомель в госпиталь.

Сидоров А.В.  
  Политруком был еврейчик, он из приписного состава. Видел его очень редко, но, когда разворачивались в цепь, он ходил по цепи и твердил: "Если какая трусость, самолично пристрелю." И больше его никто не видел. Когда я попал в госпиталь в Саратов, он уже был заместителем начальника госпиталя по политической части. Раненый был наш командир роты лейтенант Логинов. Беленький - командир 2 или 4 роты этого же батальона.
   Я хорошо знал, частенько бывал, когда был в полковой школе в наряде, он еврейчик, но жидов не любил, воспитывался в детдоме, много знал анекдотов, батальон был второй.   
   Мост был взорван первый автодорожный. Артиллерией забито было весь Жлобин: и конные и на быках и на ЧТЗ. Через мост не пускали, стоял танк, пропускал только раненых. "Занять старые позиции!" . Но они далеко. И пошла суматоха, бесхозяйственность. Мы оставались на том берегу. Без конца пикировали самолеты, но сам Жлобин пока не был взят противником.
   Когда взорвали автодорожный мост, и мы переплывали Днепр, уже с берега нас обстреливали, а железнодорожный мост был цел, потому что ходил бронепоезд. Какого числа его взорвали, я не помню. Командиров ротного и взводного я не видел, только слышал их команды. Я был командиром 1 отделения, действовал с помкомвзводом Осиповым Виктором.
   Мы на этом берегу лежали в обороне 2 дня, а потом пошли на формировку. Нас из 3 роты осталось 12 чел. (4 роты). Командиром роты стал Савин (Исаев) он был командиром пулеметного взвода в полковой школе. Клеменко был у нас в полковой школе командиром 2 взвода месяца два, пока Урманов был в отпуску. Начальника штаба полка лейтенанта, красивый мужчина лет под 40. Его убило одним из первых пулей в лоб. Возле меня он шел, но был под градусами, ему то ли делать нечего было. Савин был у нас командиром роты, когда сформировались и пошли на Рогачев.

   Сережа Дащук прибыл к нам в конце 1939 или в начале 1940г. и был назначен заместителем командира 3-го батальона. Я и сам длительное время числился командиром взвода, хотя исполнял обязанности ПНШ-1. Дащук был грамотным командиром, исполнительным, дисциплинированным, всегда подтянутым и организованным. По его словам, он закончил высшую школу генерального штаба и некоторое время служил за границей в наших посольствах. Там же служила и его жена, хотя тогда они еще не были женаты. У них в период службы в нашем полку был сын 4-х или 5-и лет.
   Мы с женой с ними дружили. Жили мы в Тоцких лагерях, выходных дней почти не было, ежедневно заняты от восхода до захода солнца. Но вот выдался один выходной день, и мы решили порадовать наших жен проявлением семейной заботы. Подседлали лошадей и поехали на ст.Тоцкая с целью приобрести что-нибудь из продуктов. Я взял с собой чемоданчик, полученный мной еще при выпуске из училища. Не помню, что мы там накупили, помню только, что набрали мы сотню яиц и сложили в мой чемодан. На обратном пути мы часто пускали лошадей рысью, а иногда и галопом. При¬ехали домой, жены нас встречают с радостью. Мы открываем чемодан и видим, что вместо яиц у нас в чемодане яичница. Пришлось срочно доставать большую сковородку и жарить коллективную яичницу.
   В боях 240 сп Дащук не участвовал. Как только началась война, всех заместителей: командира полка по строевой части, командира батальона, командира роты, отправили в Куйбышев для подготовки пополнения, взамен выбывших в бою.
   Все предвоенное время велась напряженная работа. Мы спешили, а события опережали наши усилия. Тяжелый был период формирования полка. Все начиналось на чистом месте. Не было ни солдат, ни младших, ни средних, ни старших командиров. Командный состав собирали "с бора по сосенке". Многих призвали из запаса, не прошедших учебы в училищах, вышедших из младших командиров. Нужно было в самое кратчайшее время организовать стройное воинское подразделение, часть, соединение, как единое целое. Нам была поставлена задача за 2-3 месяца не только организовать воинскую часть, но и подготовить её к боям.
   Немного легче стало после окончания воины с белофиннами, появилась возможность заняться личными вопросами, посещать кино и театры, а я даже выбрал время жениться и организовать свое собственное хозяйство, которое умещалось в двух чемоданах и в постельном свертке, но это было уже наше с женой хозяйство, и мы мечтали о наследниках. Такой период длился всего месяца 2-3.
   Потом опять лагерная жизнь, работа с темна до темна, без выходных дней. Особенно напряженный период мы испытали перед самой войной, когда весной 1941-го года мы вышли в лагеря. Раньше времени был собран приписной состав. Мы уже почти официально узнали, что близится большая беспощадная война. В период формирования полка я мало принимал участия в главных работах. Основная обязанность ПНШ-1 - составление хорошего плана боевой и политической подготовки и контроль за его выполнением.
   Основными организаторами были майор Сливченко, батальоннный комиссар Козырь, майор Садовский и другие более старшие и опытные товарищи. Батальонный комиссар Козырь был от нас переведен в другую часть. Это было связано с неудовлетворительной подготовкой полка к боевым действиям на Финском фронте. Я его встретил в 1948 или в 1947 году в Германии. Я тогда служил начальником хозяйственного отдела штаба оккупационных войск в Германии. Ко мне в кабинет зашел майор, личность знакомая. Он меня не узнал и подал мне свои документы. Прочитав документы, я удостоверился, что это действительно Козырь, представился ему, и мы стали вспоминать жизнь и службу в Куйбышеве. Он мне рассказал, что в первые дни войны их часть попала в окружение. Стали группами пробираться к своим, он переоделся в солдатское обмундирование, партийный билет зарыл в лесу под деревом, дерево хорошо заметил. Когда вышли к своим, он рассказал все честно. Ему сказали, когда найдешь свой партийный билет), тогда и будем считать тебя комиссаром, а сейчас ты рядовой солдат. Вскоре место, где был зарыт партбилет, было освобождено, он долго искал билет, но не нашел. Вот и пришлось тов.Козырю начинать военную службу с начала. К концу войны он дослужился до майора.
   Мл.л-т Палатов был командиром пулеметной роты 3-го батальона, лейтенант Проскуряков - командиром взвода минометной роты.
   Когда мы занимали оборону под Рогачевом в сосновом лесу, содаты заметили на деревьях ульи, спилили дерево, одели противоипритные костюмы и вырезали пчелиные соты из улья. Угостили медом и нас командиров. Помню на командный пункт принесли целый ящик этих сотов. Было затишье в боевых действиях, мы вышли из блиндажа и стали пить чай со свежим медом. Мы сидели рядом с лейтенантом Проскуряковым, и он сказал: "Вот наши жены теперь беспокоятся о нас, думают, что мы постоянно воюем, а мы вот медом лакомимся."
   Моя жена хорошо знала лейтенанта Проскурякова и его жену Любу. И вот после того, как напились чаю с медом, я стал писать письмо жене и описал этот случай. Эпизод этот был незначительный в боевой жизни тех дней, но хотелось утешить наших жен, что мы живы и живем не плохо.
   Тухватуллин Касым Зейнухович уроженец Похвистневского района Куйбышевской обл. Был призван из за¬паса осенью 1939г. по званию мл.лейтенант. Временно командовал 9-й ротой. Я был ПНШ-1 с момента формирования полка до февраля 1940г. Когда полк при проверке генштабом показал неудовлетворительные результаты, произошла смена руководства полка. Меня перевели на должность командира 9-й роты, а мл.л-т Тухватуллин стал моим заместителем. Когда меня перевели начальником штаба батальона, Тухватуллин вновь принял 9-ю роту и командовал ей до ранения. Во время войны он был несколько раз ранен, награжден орденами и медалями, и после войны благополучно вернул¬ся в свое родное село Мансуркино. Был избран председателем колхоза и бессменно проработал на этой должности до пенсии. Я работал в соседнем Подбельском районе директором совхоза, и мы с ним часто встречались и ездили друг к другу в гости.
   Колхоз его всегда занимал одно из первых мест в районе. После выхода на пенсию он жил в г.Похвистнево, занимался охотой, овдовел, женился и умер от кровоизлияния.
   С начала формирования 240 сп начальником штаба был капитан Алиев. Он выпускник Казанского пехотного училища и большой патриот этого училища, поэтому к выпускникам этого училища всегда относился очень хорошо, может и меня он взял к себе в помощники по этому принципу. Первый бой был организован гораздо хуже, чем наши полевые учения в мирное время. Не только мы, средние командиры мало знали о противнике, но даже высшее командование почти ничего не знало о нём. Наши действия 5-го июля только потом назвали разведкой боем, когда нужно было оправдаться о неудачно проведенной операции, мы ведь получили приказ двигаться в направление г.Бобруйска. Письменного приказа я не видел, и был ли он послан в батальон не знаю.   Я встретился с начальником штаба артдивизиона 707 гап лейтенантом Григорьевым в экстремальных условиях 6 июля, следовательно 707 гап был
переправлен через Днепр и участвовал в боях. Нас отвели в Буда-Кошелево. Там мы получили пополнение из Куйбышевской обл. Люди прибыли не обмундированные и без оружия. Обмундирование мы получили, но почему-то одни части получили только брюки, а другие только гимнастерки. Мы получили гимнастерки.
   Оружие не поступило, пришлось вести в бой не вооруженных людей и разъяснять, что оружие они должны добыть в бою. Вскоре мы двинулись в район Рогачева и заняли оборону на широком фронте на восточном берегу Днепра. Там раньше оборонялись какие-то части,
и мы заняли готовые блиндажи и окопы. Сильных боев не было, стреляли через Днепр друг в друга, иногда нас бомбили. Нашей авиации почти не было. Подошла АРГК, орудия установили в лесу, они так и стояли, поддерживая нас из-за Днепра.
   Артиллеристы установили связь с нами, на нашем пункте находился лейтенант артиллерист с рацией. Мы давали ему задание на подавление и уничтожение целей, он по радио вызывал огонь, и все шло хорошо. Особенно хорошо пошло дело в наступлении.
   Мы не принимали участия в освобождении Рогачева, вошли в город, когда он был свободен. Прошли через него в походной колонне. В Рогачеве был консервный завод и во дворе его было много сгущенного молока и сахара. Командир нашего хозяйственного взвода загрузил свободные подводы сгущенным молоком и сахаром. Солдаты тоже запаслись этими продуктами.
   Кроме молока и сахара было много яичницы, расфасованной в металлические коробки и запаянные. Эти коробки по размерам напоминали цинки с патронами. Командиром хозвзвода был мл.л-т Неретин, вскоре он был ранен в руку. Мы вышли за город, получили приказ о наступлении в направлении населенного пункта, развернулись в боевые порядки.
   Впереди на небольшой площади лес, в лесу немецкая оборона: пехота, пулеметы, минометы. Немцы открыли сильный огонь по нашим подразделениям. Мы вызвали артиллерию. После небольшой пристрелки артиллерия обрушила шквальный огонь. Выстрелы и разрывы снарядов слились в единый беспрерывный гром, пришлось уши затыкать. От сплошных разрывов ничего не видать. Через некоторое время огонь артиллерии прекратился. Продолжаем наступление, сопротивления со стороны противника нет. Наши подразделения продвигаются вперед. Когда вошли в лес, увидели много немецких трупов и исковерканного оружия.
   При малейшем сопротивлении противника вызываем огонь артиллерии, противник откатывается или уничтожается. Было приятно наступать, зная, что наша артиллерия сильнее немецкой и способна уничтожить огневые точки противника и дать пехоте возможность без потерь продвигаться вперед. Прошли за Рогачев несколько километров. Со штабом полка поддерживаем телефонную связь. Я оказался на командном пункте один с артиллеристом и отделением управления. Назвать это место командным пунктом можно только условно.
   Мы двигаемся в боевых порядках пехоты и организовать по настоящему командный пункт нет времени. Просто наши солдаты отрывают примитивные окопчики, где можно укрыться от автоматного огня. 
   Вызывает к телефону начальник штаба полка и дает распоряжение прекратить наступление и организовать отход батальона к городу. Требую подтвердить приказ письменно, в ответ меня обложили матом. Посоветоваться не с кем. На мой взгляд такой приказ чуть ли не преступен, а может провокационный. Вызываю к телефону начальника штаба полка, прошу подтвердить, он ли звонил, подтверждает. Говорю, что до получения письменного приказа отходить не буду, но наступление останавливаю и даю распоряжение окопаться на местах, куда вышли подразделения. Вновь брань и требование выполнить приказ. Разговор идет открытым текстом. 
   Окапываемся, ждем. Со стороны города появляется конный, подъезжает ближе, вижу, что это начальник штаба полка. Я сижу в окопчике, подъезжает и с руганью обрушивается на меня. Немного успокоившись, объясняет, что мы слишком далеко ушли вперед и нам грозит окружение. Вместе с ним начинаем организовывать отход. Окружение в то время было страшное слово, и, если бы оно было произнесено вслух в присутствии солдат, могло произойти непоправимое. Мы просто не смогли бы удержать беспорядочного отступления, а может быть и бегства.
   Отход проходит нормально, противник не преследует и ничем не показывает себя. Даже, когда начальник подъезжал на лошади, ни одного выстрела со стороны противника не было. Примерно в километре находится весь наш конный состав, в том числе и моя верховая лошадь. Это третья по счету за несколько дней войны. "Дуплет" погиб под Жлобином, в колхозе мой ординарец достал хорошую выездную лошадь, её убили подо мной в первые дни наступления. Эту лошадь взяли из другого колхоза.
   Сажусь на лошадь, начальник штаба уезжает, поставив меня в известность, что на окраине Рогачева наш отход будет прикрываться минометами и пулеметами. Свертываем подразделения в походную колонну, предусмотрев походное охранение, быстро движемся к городу. Переправляемся по мосту на восточный берег Днепра и занимаем временную оборону. Кормим личный состав горячим ужином и обедом вместе. Ребята из хозвзвода набили на птицеферме уток и едим утятину до отвала, сохранились еще яичница и сгущенное молоко. Едят мало, нет аппетита, все устали, ждем команду на отдых. Устанавливаем охранение, ложимся спать.
   На утро получаем приказ двигаться вдоль Днепра на север. Двигаемся, временами налетает авиация, обстреливает, бомбит, но потерь у нас нет. На другой день сталкиваемся с разведкой противника, немцы отступают, у нас есть раненные. Так и двигаемся с мелкими стычками с противником до 24 июля.
   24 июля получаем приказ двигаться в направлении г.Довска. В колоннах идем по дороге. Разведка доносит, что впереди противник, развертываем батальон к наступлению, но противник уже подходит к нам. Батальон залег, окапывается, противник при поддержке артиллерии и минометов наступает. У нас артиллерии нет. Организуем пулеметный огонь. Противник залег. Я лег сбоку от дороги за пенек, наблюдаю в бинокль за ходом боя.
    Вдруг бинокль выпал у меня из рук. Я потянулся за ним и почувствовал, что правая рука не подчиняется мне. Боль большую не чувствовал. Потом брызнула кровь, и весь рукав стал красный. Дал указание связному, чтобы доложил о моем ранении командиру батальона, и стал отползать в тыл. Руку мне перевязали прямо поверх гимнастерки индивидуальным пакетом, а сверху намотали полотенце. По канаве вдоль дороги, согнувшись, дошел до штаба полка, он двигался за нами на расстоянии 1,5-2 км.
   С группой раненых меня отправили в дивизионный медсанбат, там я провел ночь и почти весь следующий день. Потом погрузили нас на автомашину и повезли. В каком-то селе сгрузили нас в колхозный сарай, очевидно, это был крытый ток. Там уже были раненные, и мы стали устраиваться на ночлег. В сарае было много соломы, я устроил постель и лег, было уже темно.
   Кругом были слышны винтовочные и автоматные очереди, взрывы снарядов. Мой сосед стал меня спрашивать, кто я и откуда. Я рассказал ему и в свою очередь те же вопросы задал ему. Оказывается, это был командир 707 гап Гараган. Он ночью ехал на автомашине, попал между тягачами, машину сдавили и ему сломали обе руки. Он очень сетовал на то, что не в бою получил ранение, а просто в дорожной аварии и завидовал моему боевому ранению, хотя завидовать было нечему. В медсанбате мне сказали, что кость перебита, наложили гипс, и рука была неподвижна.
   Ст.л-та Дащука я проводил из Ворошиловских лагерей и больше его не видел. 8-й ротой в первом бою командовал лейтенант, призванный из запаса, был он пожилой, фамилия Горбушин или Горбушкин.

Синельников В.Ф.

     После гибели подполковника Витушкина полком стал командовать командир второго батальона капитан Фетисов.
 Я выбыл из полка по ранению 24.7.411, он в это время продолжал командовать полком, о полке и его командирах я по существу ничего не знаю.
   Командира Богомолова я не могу припомнить, а вот начальника артиллерии полка ст.лейтенанта я помню очень хорошо. Только вот фамилия его была Суслаев Василий, конечно времени прошло много и я не уверен твердо в этом. Помню только, мы его в своей среде часто называли Василием Буслаевым по созвучию его фамилии с легендарным русским героем. 
   Я считаю, что он погиб часа в два ночи 6 июля 1941 года. Коли мое мнение подтвердиться, то это по существу была первая жертва в нашем полку. Дело было так.
   С наступлением темноты 5 июля наш полк, а вернее будет сказать два батальона нашего полка 1-й и 3-й в неполном составе переправились через Днепр. В каждом батальоне было по две стрелковые роты, неполный состав минометной роты, пулеметной роты и батареи ПТО.
   Дело в том, что планировалось не просто наступление с расчетом освобождения населенных пунктов и городов. Для этого у нас не было достаточно сил. Марш был предпринят, как разведка боем. А чтобы противник при отходе этой группы не ворвался на плечах отступающих на левый берег Днепра, в обороне были оставлены 2-й стрелковый батальон и по одной роте стрелковой со средствами усиления за счет пулеметной и минометной роты и батальонной противотанковой артиллерии.
   1-й и 3-й батальоны выступили из Жлобина двумя колоннами по разным дорогам и должны были соединиться за селом не то Солдатская, не то Зеленая Слобода (может я и путаю название села). Первый батальон двигался по правой дороге, третий батальон по левой. Я углубился в историю для того, чтобы была ясность обстоятельства гибели т.Суслаева. Я, как начальник штаба 3 батальона, составил схему движения по всем правилам устава с разведкой, боевым охранением, или вернее с головной и боковыми заставами. После утверждения схемы командиром батальона довел её до исполнителей, проконтролировал её выполнение в начале движения и присоединился к штабу батальона, который двигался во главе основных сил батальона. Мы с командиром батальона, моим помощником и коноводами двигались верхом на конях. Движение происходило медленно. Часто раздавались сигналы: "Танки справа!", "Танки слева!" и др. 
   Конечно, приходилось развертывать огневые средства, хотя никого и не обнаруживалось, а когда пытались установить, кто подал сигнал, то не могли.
   Недалеко от населенного пункта был подан сигнал "конница с фронта". Мы быстро развернули батальон, сняли пулеметы с повозок и подготовились к отражению конницы. Постояли некоторое время, но конницы не было. Я решил проверить нашу головную заставу и доложил об этом командиру батальона. Получил его согласие, выехал без коновода вперед. Проехал до села, никого не обнаружил, думаю, наверное, головная походная застава оторвалась от батальона во время остановки и находится где-то впереди, нужно её догнать и остановить. Пришпорил коня и помчал рысью по улице села.
   Конь был у меня хороший по кличке Дуплет рыжей масти, но имел одну странность, он очень боялся техники. Наверное, попал в армию из какого-нибудь степного колхоза, где еще и тракторов не было. Еще в Куйбышеве я с ним мучился, бывало едешь по улице впереди батальона и вдруг навстречу автомашина или трактор, тут же начнет мой Дуплет прыгать, лезть на тротуар на пешеходов и большого труда стоило его успокоить.
   Проехал я на рысях немного, вдруг конь начал храпеть и прыгать на месте. Я стал его успокаивать, гладить по шее и уговаривать. В это время слышу знакомый голос: "Синельников, не бойся, подъезжай сюда". Я понял, что это голос Суславьева, отозвался ему и спросил, где он находится, для меня было странно, что Дуплет испугался человека, он даже злых собак, а может и волков, не боялся. Суславьев ответил, что он в танке. Я привязал коня к дереву, а сам подошел к Суслаеву. Он сидел в нашей советской танкетке, неизвестно откуда попавшей на улицу Белорусского села. Недавно я узнал, как она туда попала.
   Я спросил, давно ли он здесь и не видел ли нашу головную заставу. Он сказал, что сидит здесь около 30 минут и никого не видел. Я предложил ему пройти до конца села и посмотреть, нет ли там кого. Мы оставили коней и быстрым шагом пошли к концу деревни.
   В это время выглянула луна, на улице стало светло, как днем, мне показалось рискованно идти улицей. Я сказал Суславьеву: "Бежим на задворки" и сам бегом забежал за ближайший дом. Оглянулся, Суславьева нет. По задворкам я бегом двинулся к концу села. Добежал до крайнего дома и сел на шалаш над погребом. То ли от быстрого бега, то ли от волнения, в предчувствии опасности, но я почувствовал усталость, сердце сильно билось. Конечно, здесь сказывалось сильное нервное напряжение этой ночи. Мне было видно, что за домом на другой стороне улицы шевелится какая-то масса, как видно большая группа людей, слышен говор, но слов разобрать не могу.
   В это время слышу из этой массы раздается " "Хальт" и тут же "Фойер", следом автоматная очередь, громкий вскрик, короткий стон и вскоре все замерло. Я понял, что это немцы убили нашего Василия Суславьева .
   Больше мне там было делать нечего, нужно срочно предупредить батальон, что в селе немцы и принять меры.
   Несмотря на усталость, я быстро добежал до батальона, который был уже в селе, доложил обстановку. Вместе с комбатом развернули батальон в боевой порядок для наступления, я стал организовывать штаб и налаживать связь с ротами.
   В это время подъехал комиссар полка т.Груднистый, узнал, что мы готовимся к бою стал ругаться, что мы испугались батальона Майского и можем пострелять своих. Я ему доложил о своих наблюдениях и о гибели Суслаева. Он сказал, что мы забыли о шутниках первой роты, которые знакомы с немецким языком и очень часто шутки ради подают команды на немецком языке. Действительно, как Вы наверное знаете, первая рота состояла из так называемых одногодичников, т.е. людей получивших высшее образование, они должны были отслужить по одному году в армии. Тут и меня взяло сомнение.
   Время не ждало, роты уже развернулись к наступлению и могло произойти непоправимое. Я попросил разрешения проверить еще раз, Груднистый сказал, проверяй, только и проверять нечего, это наверняка 1-й батальон. Я взял подвернувшегося мне сержанта пулеметной роты по фамилии Жулега ,и мы с ним побежали на другой конец села.
   Это были действительно немцы, но я попал в такие обстоятельства, что не мог попасть в батальон, а чтобы наши не попали под внезапный огонь противника, да и в порядке самообороны, я расстреллял обойму патронов пистолета ТТ и бросил в немцев две гранаты.   
   Сержант Жулега добрался до батальона и доложил т.Груднистому, что в селе действительно немцы и что я убит.
   Все же ему не поверили. Даже когда начала бой девятая рота, и немцы подожгли хаты и сараи, т.Груднистый считал, что третий батальон ведет бой с первым батальоном. Я волею случая находился в это время между своими и противником и слышал, как Груднистый время от времени кричал: "Майский!" " Майский, это свои! Чистозвонов, не стреляйте!".
   Так вот меня тоже в эту ночь считали убитым, а я утром благополучно вернулся в батальон с легким ранением. Может быть и Суслаев остался жив, чего только на войне не бывает. Ведь Вас тоже считали раздавленным танком.
   Когда мы были на переформировании в лесу у Буда-Кошелева, я пытался найти Суслаева, но его не было. Недавно узнал, что танкетка, стоявшая на улице, принадлежала разведбату нашей дивизии. Накануне они вели разведку и оставили эту танкетку по техническим неисправностям. Моего Дуплета отбили у немцев, и я на нем был в боях под Рогачевом, где он был убит. (Письмо Гвоздеву)

Синельников В.Ф.

   Осенью 1939г. я закончил Казанское пехотное училище, успешно сдал госэкзамены, получил звание лейтенанта и вместе с группой таких же лейтенантов в количестве 12-15 человек был направлен в г.Куйбышев. Часть лейтенантов, человек 5 направлялись на ст.Безымянка, остальные остались в Куйбышеве. В это время в Куйбышеве формировалась 117 стрелковая дивизия, и мы явились в штаб дивизии, помещавшийся в доме № 4 по Красноармейской улице. Этот дом и сейчас стоит на том же месте и, проходя мимо его, я вспоминаю первые дни пребывания в Куйбышеве.
   Нас поместили в гостинице на Куйбышевской улице. Сейчас это филиал гостиницы"Жигули"( ул.Куйбышева,78). Тогда я не знал, кому принадлежали эти помещения. Там стояли койки с крупными сетками, ни матрацев, ни простынь и вообще никаких постельных принадлежностей не было.
      Пришлось нам устраиваться, кто как умел. Жалко было стелить новые"с иголочки" шинели на коечные пружины. Нам при выпуске были выданы простыни и тюфячные наволочки, вот мы их и использовали для постели, а одевались шинелями. После сна на этой импровизированной постели на коже оставались отпечатки пружин и сохранялись почти до конца дня.
   Дня через три после нашего размещения рано утром к нам зашли командир дивизии полковник Чернюгов и комиссар дивизии батальонный (а может быть полковой) комиссар Сегеда. Спросили, как мы живем, мы ответили, отлично и очень довольны своим общежитием, благодаря ему мы скоро станем комбригами или почти уже стали. На их недоуменный вопрос, как так, мы показали ромбы на своих телах, они все поняли и рассмеялись. Вскоре нас распределили по полкам.
   Я попал в 240 стрелковый полк, дислоцировавшийся на улице Чернореченской около молочного завода, там и сейчас помещается какая-то воинская часть. Полка-то по существу еще и не было, наша задача была сформировать этот полк. Нам предложили подыскать себе частные квартиры. В это время заканчивалось строительство железнодорожной поликлиники на Комсомольской площади, около железнодорожного вокзала. Это здание решено было передать в распоряжение нашей дивизии и организовать там квартиры для семейных офицеров и общежитие для холостяков. Когда закончили строительство, где -то около праздников, некоторые офицеры холостяки поселились в этом общежитии.
   Вскоре стали прибывать офицеры запасники. Нам молодым офицерам было дано указание проводить с ними занятие по строевой и физической подготовке. Странно и немного смешно было смотреть на эти занятия. Ведь приписники были гораздо старше нас не только по возрасту, но и по воинским званиям. В то же время, они давно уже не служили в армии, многие из них отрастили солидное брюшко, забыли строевой шаг и команды. Впору было, как новобранцам царской армии, подвязывать к одному плечу сено, к другому солому и подавать команды не"направо" и "налево", а "на сено" и "на солому". На турник и на брусья приходилось их поднимать двоим-троим, а они болтались на них, как кули с овсом.
   Это продолжалось недолго. Стали прибывать новобранцы и каждый из нас получил взвод, а то и роту. Тут началась настоящая учеба. Главное было в том, что для нас это была настоящая работа. Ведь новобранца гораздо легче обучить, чем старого командира. Тем более новобранцы относились к нам с большим уважением и беспрекословно выполняли наши указания. Некоторое время я командовал взводом, а потом получил назначение на должность помощника начальника штаба полка по боевой подготовке или ПНШ-1.
   Я подыскал себе частную квартиру у одной старушки, не далеко от штаба полка. В скором времени ко мне в напарники попросился лейтенант Харитонов, то же выпускник Казанского училища. Он получил назначение на должность командира второй роты. Некоторые наши товарищи получили командирские должности на курсах политсостава. Это те, которые были назначены на станцию Безымянка. Мы ведь сначала не знали, что станция Безымянка находится всего в 12 км от г.Куйбышева. Сейчас это Кировский район города. Среди этих товарищей был мой хороший друг Кашмин Евгений. Они приезжали к нам в гости по выходным дням.
   Осень 1939 года была богата большими политическими и военными событиями, это освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии, начало войны с белофиннами. Наш полк вначале выполнял функции запасного полка, т.е. формировал маршевые команды, немного обучал их и отправлял в другие части.
   Это продолжалось недолго. Все подразделения полка укомплектовали до полного боевого состава, и  началась упорная боевая учеба, целью которой было подготовка всего личного состава полка к настоящему современному бою. Занятия шли по десять часов в сутки, не считая утренней ежедневной политинформации. Плохо было с материальным обеспечением, не хватало помещений не только для классов, но и для размещения личного состава для ночлега. Именно для ночлега, т.к. остальное время проводилось в любую погоду на открытом воздухе. В помещениях были сделаны двухъярусные деревянные нары, на доски уложили тощенькие матрацы, набитые соломой, которая через несколько дней превратилась в труху. На этих постелях отводилось по 70 см для каждого солдата.
   Тесно было и в столовой. Я, как ПНШ-1, упорно работал над программой и расписанием боевой подготовки. Иногда мне приходилось выезжать в штаб дивизии для согласования и утверждения программы боевых учений совместно с приданными и поддерживающими средствами, т.е. в основном с артиллерией. Здесь я хорошо узнал командира дивизии полковника Чернюгова и проникся к нему уважением. Он тоже стал признавать меня и отличать от других командиров.
   Занятия мы проводили в поле и на стрельбище, которое находилось за р.Самаркой в районе Толевого завода. Часто выезжали туда на целый день. К обеду подъезжала полевая кухня и кормила всех. Бывали дни, когда личному составу батальона или роты выдавался на руки сухой паек, и каждый должен был суметь приготовить себе обед. Ночи две ночевали в поле в летних лагерных палатках. Все это делалось для того, чтобы приблизить боевую подготовку к боевым фронтовым условиям и закалить личный состав. Вся боевая подготовка велась по ускоренной программе.
   Успешной готовности подразделений к ведению боя во многом мешала разношерстность укомплектования их личным составом. Более 50% солдат были уроженцы Кавказа и Средней Азии. Люди ,не привыкшие к нашей северной зиме, плохо переносили холода 39-40 года, а зима была очень суровая. Помню, возвратившись с учений, приходилось силой отдирать портянки от сапог. Обмундированы мы были плохо. У командиров кожаные сапоги, шинель на рыбьем меху. У солдат ботинки с обмотками и такая же шинель, как у командиров.
 Никаких безрукавок или стеганок поддевать под шинель не разрешалось. Вот ,бывало, выведут роту или взвод в поле на учения, выстроят в ряд, посмотришь на солдат, а они буквально замерзли, еле держат винтовки.
   В феврале 1940 года в дивизию приехала из Ген.штаба комиссия для проверки готовности её к боевым действиям. Проверка шла по тактике и по стрельбе. Оценка была дана неудовлетворительная. И поставлена задача, в течение месяца исправить допущенные недостатки и быть полностью готовыми к боевым действиям. Были произведены и некоторые перестановки командного состава. 
   Командир 240 полка майор Сливченко был откомандирован в другую часть, на его ме-сто назначен подполковник Витушкин. Начальник штаба полка капитан Алиев тоже был откомандирован и на его место назначен человек, окончивший академию (кажется это был майор Урусов).
   Меня перевели на должность командира 9 роты, а на мое место был поставлен прибывший из запаса ст.лейтенант Маслов. Я не был обижен этим переводом. Я и сам видел, что руководить оперативным отделом штаба полка в боевой обстановке мне еще очень рано. 9-я рота, как и весь полк, за исключением спецподразделений и полковой школы, тоже была укомплектована жителями Кавказа и Средней Азии. Столкнувшись непосредственно с этими людьми, я понял, они не только бояться мороза, но еще и не понимают русского языка. Это, пожалуй, было еще хуже, чем боязнь мороза. Особенно этим страдали уроженцы Средней Азии. Тут мне большую помощь оказал мой заместитель Касым Зайнулович Тухватуллин. Он татарин, а многие среднеазиатские языки довольно схожи с татарским. 
   Пришлось организовать обучение русскому языку в часы свободного времени, а иногда и в учебные. Второй очень хороший помощник оказался политрук роты политрук Тамодлин. Не могу пожаловаться и на командиров взводов. Все дружно взялись за устранение допущенных недоработок и дело пошло хорошо.
   У 9-й роты было некоторое преимущество. Для неё не хватило места на Чернореченской улице, и её разместили на ватной фабрике, недалеко от вокзала. Здесь и места было побольше и работники фабрики дали нам ваты для матрацев. Мы с нетерпением ждали новой комиссии и конечно боялись её. Но проверка не состоялась. В марте, когда должна была приехать комиссия, Финляндия капитулировала, и мы с большой радостью и торжеством отметили это событие.
    Не знаю по какой причине в скором времени из наших подразделений отобрали всех солдат русской, украинской и белорусской национальностей и откомандировали в другие части. Но рота уже была сколочена и во многом отличалась от других подразделений полка. Когда на первомайском параде я вел роту мимо трибун на площади Куйбышева, то услышал команду командира дивизии "Девятую роту вернуть!" .Неприятно стало на душе, думаю, что-нибудь мы напортачили. Тут подошел командир из штаба дивизии и видя, что я сильно смущен, сказал:"Не беспокойся, Ваша рота прошла лучше всех, и командующий войсками хочет еще раз её посмотреть. Оставь за себя заместителя, а сам иди на трибуну". Роте объявили об этом. Я пошел на трибуну и посмотрел, как идет моя рота. Зрелище было действительно прекрасное.
   Весна в этом году была ранняя, занятия мы проводили в основном на открытом воздухе. Смуглые от природы лица солдат покрылись загаром. Из под касок сверкают только глаза и зубы, шаг стройный и крепкий. В общем, я и весь личный состав роты получили благодарность.
   Не знаю, по этой или по другой причине в скором времени я был переведен на должность начальника штаба батальона. Правда, в штатном расписании такой должности не имелось, а имелась должность старший адъютант батальона. Название начальник штаба батальона больше подходит к той работе, которую мы выполняли.
   1-го мая произошло еще одно событие. Я женился на фельдшере санбата нашей дивизии и стал семейным человеком. К этому времени я так подружился с квартирной хозяйкой - старушкой Евгенией Ивановной, что она за ту же плату оставила нас с женой у себя на квартире, а впоследствии нянчила с удовольствием наших детей.
   После парада полк, как всегда, выехал в Тоцкие лагеря и вновь потекла наша мирная жизнь, насыщенная заботами о боевой подготовке своих подразделений.
   Так прошел год ничем не примечательной нашей жизни. Наступила весна 1941 года, и мы поняли, что эта весна не обычная. Раньше времени призвали на подготовку приписной состав и довели полк до полного боевого комплекта. На политзанятиях с командным составом стали недвусмысленно говорить, что Гитлер зарвался и неминуема встреча с ним. Стали проводить тактические учения с боевой стрельбой артиллерии. Пехота наступала за огневым валом.
   И вот 12 июня 1941г. весь командный состав полка был собран по тревоге и получил указание о немедленной подготовке к передислокации на запад. Подготовка прошла очень быстро.
   14 июня отправили эшелоном семьи в Куйбышев, а 15-го наш батальон с утра погрузился в вагоны и вечером были в Куйбышеве. Здесь на воинской площадке нас ожидали наши семьи и многие жители Куйбышева. Многие женщины плакали. Здесь же была и моя жена с нашей квартирной хозяйкой. Они тоже плакали и говорили, что нас отправляют на войну. На мои успокаивающие слова хозяйка ответила, что все говорят, скоро война, да и со складов возят снаряды и снаряжение и грузят в вагоны.
   В комендатуре станции нам дали маршрут движения и схему движения эшелонов. За нами следовал эшелон с артдивизионом, который нас на всех учениях поддерживал или бывал придан нам. За этим эшелоном двигался эшелон с боеприпасами. Из Куйбышева мы выехали ночью и рано утром были в г.Сызрани. Мы, штаб батальона и командиры рот, ехали в отдельном вагоне, с нами был представитель политотдела дивизии.
   В Сызранской комендатуре нам выдали литературу о немецкой армии и русско-немецкие словари необходимых слов для общения с немцами. Было предложено немедленно приступить к проведению занятий со всем личным составом по изучению опознавательных знаков немецких войск и знаков различия командного состава и родов войск. Тут мы уже более уверенно поняли, что действительно едем не просто на маневры, а на войну.
   Было дано указание солдатам говорить, что едем на войсковые маневры с Киевским военным округом, а изучаем немецкие войска на всяких случай. Эшелоны двигались очень быстро, почти без остановок, но ехали долго, мне кажется, мы ехали не прямым путем на Чернигов, а с объездами. Очевидно прямая дорога была забита другими эшелонами.
   Трудно было кормить солдат, поить лошадей, да и сами лошади замотались и стали падать. Пришлось сделать длительную остановку, вывести лошадей из вагонов и устроить им прогулку. Мы тоже немного отдохнули от постоянной тряски и качки. Ведь все мы были не в пассажирских, а в товарных вагонах, оборудованных нарами в два этажа или, как их называли, телячьи вагоны.
   Наконец-то, приехали в пункт своего назначения г.Чернигов и разгрузились на воинской площадке. Было это 18 или 19 июня. Пешим порядком добрались до "Ворошиловских лагерей" и приступили к устройству на новом месте. Было видно, что на этих местах действительно были лагеря, т.к. сохранились коробки от палаток, грибки и линейки. Работа шла дружно, быстро натянули палатки, очистили дорожки, вывезли мусор, подвезли песок и рассыпали его на линейках и в палатках. Работали от зори до зори с небольшим перерывом на обед.
   К вечеру в субботу 21 июня все было готово, и командование дало указание 22 июня сделать для всех праздник. Все подразделения вывести на берег р.Десны, организовать спортивные соревнования, купание, выступления самодеятельности. Полевые кухни вывезти на Десну и приготовить улучшенный обед. Мы, руководство батальона: командир батальона капитан Чистозвонов И., заместитель командира батальона ст.л-т Дащук С., я, мой помощник мл.л-т Калентьев Н. и писарь батальона Жаров Г. разместились в штабной палатке.
   Вечером 21 июня командир батальона оставил за себя заместителя, а сам ушел на хутор. Зам.командира батальона тоже подался в другой хутор, а меня оставил за себя и за командира батальона. Таким образом, я сосредоточил в своих руках всю батальонную власть. Мне никуда не нужно было идти: водку я не пил, к девкам тоже не ходил. Проверил посты на линейках, просмотрел некоторые палатки: солдатики после трудного дня спали, улегся на нары и спокойно уснул.
   Проснулся утром рано и в одних трусах вышел из палатки. Было уже светло. Часовой у палатки сообщил мне, что он слышал сильные взрывы на юге от нашего расположения. Я ему сказал, что это очевидно наша артиллерия ведет пристрелку орудий для подготовки к учениям, а сам подумал: "Чего это они ни свет ни заря ведут стрельбу, что им дня не хватит?" .
   Тут раздался крик с передней линейки: "Синельников, на переднюю линейку!" .Я оглянулся и вижу, что на передней линейке стоит командир дивизии и командир полка. Кричать от штабной палатки было неудобно, разбудишь в эту рань с солдат. Показываю на себя и делаю знак, что я в одних трусах, прошу разрешения одеться.
    Командир полка резко машет рукой. Я побежал к ним и доложил. Командир полка спросил, сколько у нас имеется зенитных пулеметов, я ответил - четыре. Он показывает на деревья и говорит: "Вот Вам сектор обстрела, сбивать все самолеты!". Я повторил приказание и доложил, что у нас нет приспособлений для стрельбы из зенитных пулеметов холостыми патронами. Витушкин выругался матом (впервые я от него это услышал) и говорит: "Какие вам холостые патроны, стрелять только бронебойно-зажигательными!".   
   Тут вмешался командир дивизии:"Ведь мы ему не объяснили обстановку, и он нас не поймет". Обращаясь ко мне объясняет:"Мы находимся в состоянии войны с фашистской Германией. Немцы на наших границах захватили у нас самолеты и сейчас на наших самолетах могут напасть на нас. Территория лагеря является запретной зоной для полетов наших самолетов, поэтому можете спокойно сбивать самолет с любым опознавательным знаком. Отдай распоряжение и с командиром батальона явитесь к штабу дивизии".
   Так вот и в такой обстановке и пои таких обстоятельствах я узнал о начале войны. На совещании командного состава мы получили указания о подготовке к передвижению. Нужно было сообщить всему личному составу о начале войны, освободиться от лишних вещей. Ведь мы собирались на учения и взяли с собой много лишнего груза. Сначала предполагалась переброска всех частей на автомашинах, и нужно было выявить людей со специальностью шофера. Ведь водителя машины могли в пути вывести из строя и нужно знать, кто срочно может его заменить. Предполагалось мобилизовать автомашины в Черниговской области, но по каким-то причинам это не удалось сделать, и мы на другой день 23 июня выступили в пешем строю.
   Перед выходом был проведен митинг. Двинулись на Гомель. Путь был очень тяжелый; жара, пыль, духота. Войска двигались сплошным потоком, занимая шоссе на несколько десятков километров, двигались днем и ночью. В начале налетов немецких самолетов не было. Люди сильно уставали и, когда делали остановку для приема пищи, все валились с ног и тут же засыпали. Трудно было поднять людей и заставить продолжать движение. Да и заставлять-то было некому. Ведь командиры сами двигались вместе с солдатами и уставали не меньше, а гораздо больше их. Ведь командиру, помимо просто движения, нужно еще следить за порядком движения в своей колонне.
   Было несколько солнечных ударов. Я двигался на своей лошадке и тоже валился с ног. Уставали лошади. Грузы были тяжелые, а кормить было некогда, да они, как и люди, отказывались от корма. За три дня движения лошади сильно похудели и хомуты им стали велики. Появилась массовая потертость шеи и плеч лошадей. Пришлось под хомуты подкладывать траву, завернутую в тряпки. Это тоже мало помогало.
   Пришлось на ходу менять лошадей в колхозных или совхозных табунах. После Гомеля взяли направление на Минск, и тут стали налеты авиации. Стало еще тяжелей. При приближении самолетов людям нужно было быстро рассредоточиваться, а это не так-то легко при большой усталости людей и лошадей. К нашему счастью, налетов было не много. Во всяком случае в нашем батальоне потерь не было.
   Километров за 20 от Днепра командиров батальонов вызвали на рекогносцировку на Днепр и командовать батальоном пришлось мне. Зам.командира батальона еще из Чернигова был отправлен в Куйбышев для подготовки пополнения и отправки его в полк.
   Через некоторое время на пути показалось село. У солдат не было ни капли воды, а пить очень хотелось. При виде села все пошли быстрей, в надежде досыта напиться из колодцев. Как только вошли в село, все разбежались по колодцам, стали пить и обливаться водой. Тут появился верхом на лошади подполковник Витушкин и, когда увидел, что батальон остановлен, сильно возмутился. Он приказал тут же собрать батальон и двигаться к Днепру форсированным маршем. Для облегчения дал указание все шинели оставить в селе и организовать их охрану. При этом он сказал, что батальон Фетисова в бою с немцами истекает кровью. Не знаю, воевал ли в это время второй батальон или это было сказано для большей убедительности. Не знаю так же, куда делись оставленные нами шинели. 
   Батальон собрали и продолжили движение. Появились немецкие самолеты и стали обстреливать колонну. Пришлось рассредоточиваться. Только соберем колонну и начнем движение, как через небольшой промежуток времени вновь налетает самолет и колонна распадается.
   Нашей авиации в воздухе не было. Средств воздушного прикрытия тоже, кроме средств батальонных, т.е. зенитных пулеметов, но ведь это были не специальные установки счетверенных пулеметов, а тот же "максим", установленный на треногу. Чтобы вести огонь по воздушным целям, нужно было установить треногу на землю, на треногу установить пулемет и только тогда стрелять. На транспортных средствах зенитных пулеметов не было. Конечно, пытались вести огонь по самолетам залпами из винтовок, но это давало малый эффект, хотя самолеты стали держаться повыше.
   К концу дня мы были на подходе к Днепру и здесь встретил нас командир батальона капитан Чистозвонов. Собрал командиров рот и указал им позиции обороны на левом берегу реки. Позиции были указаны по карте и дано указание скрытно выдвинуться на эти позиции, занять оборону и к утру иметь окопы полного профиля.
   Нас работников штаба пригласил следовать за ним и привел в домик недалеко от Днепра. В этом домике ,очевидно, раньше помещалась контора. Немного отдохнули, напились вдоволь воды и даже ополоснулись до пояса, и начало смеркаться.
   Командир батальона дал указание проверить, как заняли оборону наши роты. Общий район обороны находился левее железнодорожного моста. Пока добирались до расположения рот, совсем стало темно и найти роты оказалось трудным. Проплутав некоторое время в кустах по берегу Днепра, я был задержан каким-то солдатом и приведен в блиндаж. Там мне устроили формальный допрос и заподозрили во мне диверсанта. Только предъявив документы и рассказав о себе, я был реабилитирован, и командир, как и я, молодой лейтенант рассказал, что они ведут охрану моста от проникновения к нему немцев. Мост заминирован, к взрывчатке тянутся провода и почти каждую ночь эти провода обрезаются неизвестными лицами. Вот во мне они и увидели это "неизвестное лицо".
   Я попросил лейтенанта помочь мне добраться до домика, где мы остановились, и он дал мне сопровождающего солдата ,и я благополучно добрался до места. Здесь я увидел, что командир батальона и мой помощник тоже вернулись с такими же результатами. 
   Хоть и не были ни кем задержаны, но просто не могли в темноте найти роты. Только утром мы разошлись по ротам и обнаружили много неприятностей. Некоторые подразделения заняли позиции не там, где нужно было, а уж окопаться никто не успел. Ротные кухни к этому времени приготовили завтрак и, дав время на завтрак, приказали приступить к окапыванию.
   На правом берегу были замечены немецкие солдаты, но огня они по нас не вели. Только часов в девять был открыт немцами слабый автоматный и минометный огонь, и у нас около штаба осколком мины был ранен один солдат, связной из какой-то нашей роты. Пришлось и нам подготовить для себя земляное убежище.
   Местность района обороны нашего батальона была покрыта сплошь кустарником ,и это давало возможности скрытно выходить на самый берег Днепра, где и проходил передний край обороны.
   К вечеру первого дня в батальон приехал командир полка подполковник Витушкин и сделал нам грандиозный разнос за то , что мы не закопались в землю. Помню одно его выражение"Вы что же думаете, что в Германии произойдет революция и Ваши солдаты будут брататься с немцами?" Он был, конечно, совершенно прав, но и мы ничего не могли сделать. На форсированном марше солдаты и командиры очень устали и к концу дня сумели выкопать только окопы полного профиля, не объединив их ходами сообщения. Пулеметных гнезд, дзотов и других долговременных оборонительных сооружений совсем не было сделано. До сих пор точно не знаю, какие силы немцев были на правом берегу, но, мне кажется, что это была или разведка или небольшой десант.
   На следующий день немцы открыли огонь тоже только часов в девять и часов в пять прекратили его. Потерь у нас не было. Часов в  пять или в шесть по окончанию стрельбы мы услышали громкий голос, говоривший на чистом русском языке: "Русские солдаты и командиры, довольно воевать, довольно убивать друг друга, давайте послушаем музыку, и заиграла патефонная пластинка "Катюшу". Мы хоть и были от берега метрах в двухстах, но и нам хорошо было слышно. Оказывается, немцы ночью установили у самой воды мощный репродуктор и при помощи его вели передачу. Мы открыли пулеметный огонь и репродуктор замолчал. Очевидно перебили провода. Во всяком случае немцев поблизости не было видно.
   4-го июля я пошел проверить 7-ю роту, как она выполнила приказ об укреплении позиций. За эти дни там были выкопаны окопы и ходы сообщения, сделано несколько блиндажей для пулеметов и командного состава. Командира роты лейтенанта Михаила Чулисова (тоже выпускника нашего училища) я застал на командном пункте. Он установил там ротный миномет и сам с помощью одного солдата вел из этого миномета огонь по немецким окопам. Хоть он и был моим однокурсником и товарищем, я все же его отругал за та¬кое легкомысленное занятие и приказал прекратить его. И по ходу сообщения направился в соседнюю роту к лейтенанту Тухзатуллину.
   Не успел я отойти и десятка шагов, как услышал разрыв мины сзади меня. Я быстро побежал назад и увидел, что лейтенант Чулисов лежит в окопе головой к стенке. Думая, что он ранен, я попытался поднять его за плечо и увидел, что у него нет головы. Кровь била фонтаном из шеи. Немцы засекли выстрелы наших мин и прямым попаданием своей мины убили нашего Михаила. Вернувшись на командный пункт командира батальона, я доложил ему об этом, и он тут же по телефону сообщил об этом случае всем командирам рот и дал строжайшее указание соблюдать все меры осторожности и не заниматься делами, неположенными командирам.

Номер записи    65368618
Фамилия   Чулисов
Имя   Михаил
Отчество   Максимович
Дата рождения   __.__.1919
Место рождения   Саратовская обл., Базарно-Карабулакский р-н, пгт Хватовка, ул.Калинина д.38, Чулисова Татьяна Антоновна-мать..инд.412620
Дата и место призыва   __.__.1938
Последнее место службы   4 отдел УСУ ГУК
Воинское звание   лейтенант
Причина выбытия   пропал без вести
Дата выбытия   __.__.1941
Название источника информации   ЦАМО
Номер фонда источника информации   33
Номер описи источника информации   11458
Номер дела источника информации   898

   На другой день 5-июля мы получили приказ с наступлением темноты походной колонной выступить в направлении г.Бобруйска. В районе обороны батальона оставить одну стрелковую роту, усилив её одним противотанковым орудием и взводом станковых пулеметов. Эта рота должна нести ответственность за оборону всего района, который оборонял батальон.
   Решили оставить в обороне 7-ю роту. После я узнал, что выступали только два батальона неполного состава - наш и первый батальон, которым командовал майор Майский.
   Майор Майский был новым человеком в нашем полку. Он прибыл к нам в конце 40-го или в начале 41-го года из Средней Азии. По званию и продолжительности службы в армии он был старше всех наших комбатов. Грамотный в военном отношении, имел хорошее общее развитие. Только вот со здоровьем у него было плохо. Как-то в разговоре уже после начала войны у него вырвалось такое выражение :"Мне бы хоть с десяток фрицев уложить, а там можно и умирать". Я спросил начальника штаба первого батальона лейтенанта Суслова Володю, почему у его комбата такое настроение, и он мне ответил, что комбат болен туберкулезом, и врачи не гарантируют ему долгой жизни.
   2-й батальон капитана Фетисова оставался в районе обороны полка. Такая организация обороны и наступления была сделана потому, что марш в сторону Бобруйска мог не увенчаться успехом и, в случае отхода наступающих подразделений, оставшиеся в обороне должны прикрыть этот отход. Узнал я и то, что марш дивизии в сторону Бобруйска предпринимался с целью разведки боем и совершают его только два полка в неполном составе……
   Но это было после, а в то время мы не знали, с какой целью мы выступаем. Я, как начальник штаба, составил схему движения со всеми положенными мероприятиями, т.е. разведкой, головной походной заставой, боковыми заставами. Командир батальона утвердил схему, написали распоряжение на марш и довели его до сведения и исполнения всего командного состава.
   С наступлением темноты наша колонна двинулась в поход. В Жлобине в это время немцев не было, и мы прошли через него без особых происшествий. Видели только разграбленные магазины. У одного здания были выброшенные книги. Я еще покопался в них и нашел книгу "Человек, который смеется". Я раньше слышал об этой книге, но читать её мне не приходилось, поэтому я сунул книгу в противогазную сумку.
   Батальон в непосредственной близости противника впервые совершал ночной марш. Весь личный состав был еще не обстрелянным, и поэтому, отлично построенная мною схема движения на бумаге, на практике стала быстро нарушаться. Разведка и головная походная застава с опаской очень медленно продвигались вперед, уставные дистанции не выдерживались, и постепенно первые ряды основной колонны стали наступать на пятки заставы, а застава разведке.
   Несколько раз подавались команды"Конница справа" или "Танки слева". Батальон развертывался к бою, но это были ложные команды. Кто подавал их , установить было невозможно. О том, что разведка и головная походная застава почти соединились с главными силами, мы узнали позже, а в то время в суматохе не догадывались.
   Командир батальона дал мне указание, проверить движение разведки и головной походной заставы, и я на своем верном "Дуплете" выехал вперед. Проехав некоторое расстояние, я не обнаружил ни разведки, ни заставы, но тут показалось село, и я решил проехать по селу, думая, может они в селе водичку пьют. Метров через 200 мой Дуплет остановился, стал фыркать и кидаться в стороны, но вперед не шел. По поведению коня я понял, что впереди какой-то механизм и стал успокаивать коня. Поглаживаю по шее, уговариваю: "Дуплетик, спокойно. Дуплетик, вперед ". В это время слышу голос: "Синельников, не бойся, подъезжай, это я тут". Голос принадлежал начальнику артиллерии нашего полка ст.лейтенанту Василию Суслаеву. Так как Дуплет не хотел идти вперед, я сошел с него и привязал его к дереву и подошел к Суслаеву. Оказывается, он сидел в танкетке и не зря мой конь не хотел подходить к нему. Суслаев мне сообщил, что он сидит здесь уже давно и ожидает первый батальон, который должен подойти к концу села, противоположному нахождению нашего батальона, и здесь в конце села оба батальона должны соединиться в общую колонну.
   Я предложил ему пройти в конец села, где должны соединиться оба батальона. Он принял мое предложение, и мы, оставив коней на месте, посреди улицы, пошли в конец села.
   Ночь была лунная, светло, как днем, а мы идем, как на выставке, и мне что-то стало не по себе. Сказав Суслаеву, бежим на огороды, я побежал за дома и скрылся в тени. Суслаев, очевидно, не расслышал моего предложения и за мной не побежал. Перебегая от одного двора к другому, я быстро выдвинулся к крайнему дому. Позади дома был погреб с шалашом над ним. Я сел на скат шалаша и прилег. Сердце учащенно билось, я часто дышал, это, конечно, не от усталости, а от волнения. Немного успокоившись,, стал оглядывать местность. Передо мною было чистое поле, а на противоположной стороне дороги метрах в 50 от меня вырисовывалась какая-то серая масса и слышен невнятный гул, и масса шевелилась. Я подумал, что это первый батальон подошел к месту соединения и хотел подойти к ним, но какое-то смутное предчувствие удержало меня от этого. Решил отдохнуть еще и в зависимости от обстановки действовать дальше.
   Вдруг с той стороны раздалось "Хальт!", а за тем "Фойер! ", автоматная очередь и предсмертный крик. Я понял, что это немцы, и от их пуль погиб наш Василий Суслаев.
   Быстро огородами я побежал обратно и увидел батальон уже вошедшим в село и остановившимся на привале. Доложил командиру батальона обстановку, он принял решение развернуть батальон и начать наступление. Восьмая рота должна наступать по огородам справа, девятая рота слева, пулеметная рота и батарея противотанковых пушек занять позиции на середине улицы, минометная рота за домами.
   Командиры рот и спецподразделений находились все рядом с нами, выслушали распоряжение и побежали быстро его выполнять. Роты стали занимать исходные позиции для наступления, а мы с командиром батальона организовывать разведку.
   В это время верхом на лошади подъехал комиссар полка батальонный комиссар Груднистый. Выслушав обстановку и принятые нами решения, он стал ругать нас и приказал немедленно отменить приказ о наступлении на "мнимого" противника. Он считал, что к концу села выдвинулся первый батальон нашего полка, а крики"хальт" и "фойер" - очередные проделки солдат первой роты.
   Надо сказать, что первая рота была укомплектована так называемыми одногодичниками. Это молодые люди, окончившие институты и призванные в армию на один год для прохождения службы. Среди этих солдат было много хорошо знавших немецкий язык, и еще до войны можно было слышать от них выкрики команд на немецком языке.
   Я стал уверять его, что этого не может быть, я слышал не только команды на немецком языке, но и предсмертный крик Суславьева. Комиссар стал подсмеиваться, что у страха глаза велики, что с перепугу можно своих за немцев принять и прочее. После этого и у меня появились сомнения, что если действительно так, и мы начинаем бой против своего же батальона.
   Мы стояли у крайнего дома села, и в это время появилась девушка по праздничному одетая. Учитывая, что все происходило где -то около двух часов ночи, появление девушки, да еще в праздничном наряде удивило меня, и я спросил её, откуда она идет. Она ответила, что с улицы из соседнего села. На мой вопрос, есть ли в селе немцы, ответила, что нет, дня три тому назад появились на автомашине, разграбили магазин и уехали, больше не появлялись.
   Мои сомнения стали еще больше. Попросил у девушки напиться, она пригласила в дом, я не пошел, и она вынесла ковш воды. Напившись, я обратился к комиссару и командиру батальона с предложением, что пока наступление не начинать, но и не отводить с исходного положения, а мне разрешить еще раз проверить, кто находится на том конце села. Они с моим предложением согласились. Я обратился к группе пулеметчиков, стоявших рядом с нами: "Кто пойдет со мной в разведку?".Вызвался один только сержант Жулега.   
   Я его хорошо знал, как смелого и опытного командира отделения. Осенью этого года он должен был закончить службу в армии и демобилизоваться, но он подумывал остаться на сверхсрочную службу. Я счел, что одного этого сержанта мне вполне достаточно, приказал ему взять побольше гранат, проверить винтовку и следовать за мной. Сам я тоже взял две ручные гранаты, проверил пистолет и запас патрон. Перебегая от дома к дому в тени домов и заборов, мы быстро приблизились к последнему дому, за которым я видел серую массу, двор дома был обнесен высоким, около двух метров дощатым забором. У одной стены забора был сложен штабель
каких-то бревен, очевидно дрова для зимы запасены.

Синельников В.Ф.
 
     Поднявшись по бревнам вверх, я спрыгнул во внутрь двора и бросился к стене, выходящей к полю. Серая масса распадалась на отдельных людей, двигалась к улице. Я оглянулся, Жулеги рядом не было. Звать его было уже поздно, да своим криком я мог привлечь  внимание солдат. Солдаты громко говорили на немецком языке, ни одно слово не вырвалось русское, и я понял, что это самые настоящие немцы.
   Глянул на забор, он был высок, и перескочить через него я не мог. Бросился к калитке, но в нее уже входил немец и стрелял из автомата. Он находился буквально на расстоянии вытянутой руки от меня, я выстрелил в него из пистолета, он откинулся назад и упал
на улицу. Следом за ним входил второй солдат, выстрелил и в него, этот упал во двор прямо в калитке, и калитку нельзя было закрыть.
   По забору и воротам ударили сразу их нескольких автоматов. Стреляли трассирующими пулями, и они, как пчелы ,стали густо летать  по двору. Я встал за толстый воротный столб и лихорадочно отстреливался.
   Но вот на мое очередное нажатие на спусковой крючок, послышался щелчок, а выстрела не последовало. Понял, в обойме кончились патроны. По ту сторону забора собралось много немцев и ведут беспорядочную стрельбу по забору, калитка открыта, но в нее никто  не заходит - боятся. Пули попадают и в столб, за которым я скрываюсь, и от него во все стороны летят щепки. Столб довольно  толстый и очевидно дубовый, надежно прикрывает меня, но высунуться из-за него я не могу. Еще раз оглядываю забор и убеждаюсь,  что моментально я его не перепрыгну, а если буду медленно подыматься на него, то явлюсь хорошей мишенью для фрицев, и снять меня не составит большого труда.
   Понял, что я нахожусь в безвыходном положении и гибель или плен неизбежны, а плен, это та же гибель, только медленная и позорная. Все, что угодно, только не плен и издевательства. В эти короткие мгновения я очень пожалел, что никогда не увижу своего  ребенка и даже не узнаю, сын это или дочь. 12 июня я отправил жену из Тоцких лагерей в Куйбышев на последних днях беременности.
   Но у меня есть запасная обойма и мы еще повоюем, а там может и помощь подоспеет. Быстро нажал на кнопку, пустая обойма выпала на землю, искать её некогда, да и опасно, нужно перезаряжать пистолет. Другая обойма ,полная патронов, в кармашке кобуры, но в волнении я не могу её вытащить, и тут вспоминаю о гранатах, которые висят у меня на поясе и мешают движениям, но почему-то не приходило на ум воспользоваться ими. Бросок первой гранаты, взрыв, крики немцев, но я понял, что граната упала далеко от забора, а немцы около забора, следовательно взрыв не мог вызвать большой гибели противника. Вторую гранату встряхнул в руке, услышал, как зашипел запал и, подняв руку над забором, опустил гранату по ту сторону ворот. Граната моментально взрывается, крики и стоны несутся из-за ворот. В ответ на мои гранаты во двор полетело несколько гранат. Очевидно немцы в пылу стрельбы тоже забыли о гранатах, а я им напомнил. И вот то, что не могли сделать автоматы, сделали гранаты. Я почувствовал легкие уколы в спину и по спине что-то потекло. Тронул спину рукой, посмотрел на ладонь и при лунном свете увидел кровь. В это время укол в ногу под коленом.
   Тут я решил, что нужно уходить, все равно смерти не избежать, а может перемахну через забор и, пока не обессилил от ран , доберусь  к своим. Разбежался, ухватился рука¬ми за верх забора, перекинул ноги и оказался по ту сторону двора.
   Не зря нас учили в училище преодолевать препятствия и тренировали до седьмого пота. Не одолей я этого препятствия, простился бы с жизнью.
   Пригнувшись, побежал в тени двора огород, а потом упал в картофельную ботву и пополз по борозде меж картофельных кустов к видневшимся недалеко деревьям. Среди деревьев оказался не то погреб, не то специально вырытое жителями убежище, и спустился туда. Отдышался, зарядил пистолет и вылез в канавку у своего убежища. Немцы очевидно не заметили моего бегства, а может думали,  что во дворе я был не один, продолжали стрелять по двору и бросать гранаты. Наконец, двор загорелся и все вокруг осветилось зловещим красным пламенем.
   Опасаясь, что меня могут заметить, да нужно было как-то остановить кровь, я вновь спустился в убежище, снял гимнастерку, вынул индивидуальный пакет и попытался наложить на спину повязку. В это время вход в убежище был кем-то закрыт. Думая, что это  лезет немец, я выхватил пистолет и приготовился стрелять, но услышал детский голос:"Мама, давай сюда" .К моим ногам полетели какие-то узлы, и я понял, что это жители прячутся от войны в свое убежище.
   Я прижался в угол и, боясь, что кто-то, обнаружив меня, с испугу закричит и выдаст себя и меня, постарался вести себя тихо. Вслед за узлами спустился мальчик лет десяти и женщина. Когда они уложили узлы, уселись на них и немного успокоились, я решил подать  голос.
   Предупредив, чтобы не шумели, я сказал им, что я командир Красной Армии. Женщина тихо вскрикнула и сказала: "Как же ты попал сюда, ведь у нас в селе третий день полно немцев?!".
   Тут я понял, что девушка, сказавшая, что в селе нет немцев, вела себя предательски и при случае решил отомстить ей. Я попросил женщину перевязать меня. Сильных болей ни в спине ни в ноге я не чувствовал, кровь из раны на ноге перестала сочиться, а по спине
продолжала еще бежать тонкой струйкой. Рубаха была мокрая от крови. Женщина наложила повязку прямо поверх нательной рубахи.
 Надев гимнастерку, ремень и пистолет, я решил уходить и только тут вспомнил о своем спутнике Жулеге. Все события, о которых я рассказываю, развивались стремительно и заняли гораздо меньше времени, чем уходит на рассказ о них.
   Времени у меня не было подумать о своем спутнике, но судя по тому, что я не слышал его действий около двора, где вел бой, он или убит, или бежал к батальону. Как выяснилось впоследствии, он, поднявшись за мной на штабель дров, увидел группы немцев, входящих в улицу и бежал к батальону.
   В батальоне он доложил, что  в селе много немцев, а я убит и перед смертью крикнул:"Да здравствует Сталин! ". Не помню, может быть в пылу боя я что- нибудь и кричал, но только вряд ли. Тогда некогда было думать о поведении Жулеги, но впоследствии, оценивая его поступок, не мог обвинить его в трусости и предательстве. Просто он оказался гораздо благоразумнее и не пошел за мной в ловушку, а увидев, что против нас двоих большая группа немцев, счел невозможным чем-нибудь помочь мне, отправился к батальону и доложил обстановку. 
   Хотя к этому времени в батальоне слышали открытую нами стрельбу. Я в этот же день видел Жулегу в бою, он смело шел в атаку с винтовкой наперевес и на моих глазах заколол двух немцев.
   Я вылез из убежища, лег в канавку около него и стал наблюдать за происходящим. По огородам на моей стороне деревни наступала девятая рота, и слышен был голос командира роты лейтенанта Тухватуллина, пытавшегося поднять роту в атаку.
   Немцы действовали вполне умело. Они установили в тени домов, не освещенных пожаром, два станковых пулемета, и, как только наши поднимались в атаку, открывали ураганный огонь по ним. Тем более позиции девятой роты были освещены пожаром. Трудно было  вести прицельный огонь против яркого света пожара.
    Слышал я и другой громкий голос " Майский, Майский, не стреляйте, это Чистозвонов". Это кричал неоднократно комиссар полка Груднистый. Он все еще продолжал думать, что на конце села сосредоточился батальон Майского, и Чистозвонов воюет с ним.   
   Я оказался между двух огней и по существу опять в безвыходном положении. Огонь роты Тухватуллина я ощущал только по звукам, а вот немецкие пули видел собственными глазами. Ведь они стреляли трассирующими пулями. Лежа в канаве, я видел эту плотность, казалось, что, если поднять вверх даже соломинку, то и она будет срезана пулей. Где уж тут подняться в атаку, а мне попытаться пробиться к своим. Особенно сильно мешал мне пулемет, установленный недалеко от меня. Я видел, что пуля из пистолета потеряет убойную силу на таком расстоянии, но все-таки сделал по пулемету несколько выстрелов. Пулеметчики ,очевидно, почувствовали их и стали менять позицию. Воспользовавшись этим, я вскочил и побежал к улице села.
   Дело в том, что между мной и ротой Тухватуллина оказалось кладбище с оградой и на глазах у немцев трудно было преодолеть его. В это время стало уже светло, за ярким огнем пожара я просто не заметил, что начался день. Бегу селом и вижу, как из-за угла дома высунулась винтовка и целит в меня. Я спрятался за угол, вынул белый (конечно не совсем) платок и стал им махать. Винтовка спряталась, я подбежал к этому дому и увидел там солдата противотанковой батареи Лупашко. Он напоил меня водой из своей фляги и ввел в обстановку.
   Командир батальона находился где-то далеко позади рот, и я направился в расположение девятой роты. Оказывается, немцы обошли роту слева, и солдаты отражали атаку. Рота распалась на группы, и вот каждая группа вела бой самостоятельно. Группа, возглавляемая младшим лейтенантом Василием Паньшиным, продвигалась по ржи и меня удивило, что сам Паньшин стреляет из пистолета буквально себе под ноги. Я спросил, что он делает. Он ответил:"Немцев бью". Вглядевшись, я увидел, что во ржи много немцев и солдаты бьют их штыками. Сзади послышался шум, и мы увидели три танка, подходившие к нашей группе. Я подал команду"В атаку вперед за танками!" , и солдаты побежали вперед.
   Мы увидели, как немцы спасаются от танков. Они не подымались и не бежали, а ,подпустив танк ближе к себе, на коленях уклонялись от гусениц.
   Немного мы продвинулись, как залп противотанковой немецкой артиллерии обрушился на наши танки ,и один танк был подбит. Танкисты взяли этот танк на буксир и быстро исчезли, оставив нас на произвол судьбы. Стал усиливаться немецкий огонь. Группа Паничева находилась на самом левом фланге, правее её находилась пулеметная рота и почему-то не вела огня.
   Я побежал к командиру роты лейтенанту Палатову и спросил, в чем дело. Он ответил, что кончились патроны, остался только НЗ. Немцы приближались к пулеметной роте, и мы подняли пулеметчиков в атаку. Сошлись в штыки. Я присоединился к пулеметчика и стрелял по немцам из пистолета. Тут закрутилось все, как в калейдоскопе, откуда-то к нам присоединились солдаты восьмой роты, их возглавлял комсорг полка политрук.
   Меня удивило, как он вел дуэль на пистолетах с немецким офицером.Они обменялись несколькими выстрелами на близком расстоянии, младший политрук убил немца, потом спокойно подошел к нему и снял с него полевую сумку.
   Не помню, сколько немцев убил я, но запомнил такой случай. Против меня шел рослый рыжий немец, на петлицах у него были значки в виде молний. Я выстрелил и ранил его в ногу, он упал, поднял руки вверх и стал твердить"Цвай кляйн киндер". Я понял, что у него двое маленьких детей, оглянулся, рядом со мной оказался сержант Жулега, мой напарник в разведке. Даю указание:"Взять в плен". Только сделал два шага, как услышал характерный скрежет, какой раздается, когда штык входит в тело и жуткий крик. Оглянулся, Жулега вытаскивает штык из груди немца и говорит: "Вот тебе мать твою так-то кляйн киндер". Голова немца была повернута в мою сторону и на глазах катились слезы…
   Подумал я, что опять Жулега прав, куда нам их в плен брать, когда не знаем, как еще мы сами выйдем из сложившегося положения. Долго потом эта сцена снилась мне во сне, да и сейчас, как вспомню, нехорошо становится на душе.
   Бой продолжался попеременно, мы то отражали атаки, то сами переходили в атаки. Командир батальона в боевых порядках не появлялся, указаний от него тоже не поступало. Мне по правилу нужно было идти к командиру батальона, но все тот же Жулега сказал мне, что он находится далеко от села где-то в овраге и расстреливает приводимых к нему пленных немцев. Не знаю, так ли это было, или Жулега оправдывал свой поступок с раненным немцем.
   Я стал получать доклады от командиров рот и взводов, что патроны кончаются, а подвоза нет. Солдаты и командиры сильно утомлены, да еще со вчерашнего вечера ничего не ели, а было уже часов 11 дня. Что делать, я не мог решить, советоваться не с кем.   
   Поступает доклад от командира противотанковой батареи мадшего лейтенанта Акшевского :"Снаряды кончаются. Лошади все перебиты. Большая убыль в личном составе." Доклад принес все тот же солдат Лупашко. Спрашиваю: "Где Акшевский?" Отвечает: "Стоит за наводчика у последнего сохранившегося орудия и ведет огонь по немецким бронетранспортерам" .
   Немцы подбрасывают пополнение. В этот самый трудный для меня момент вдруг на передовых позициях появляется командир дивизии и спрашивает: "Как дела?". Я доложил обстановку и услышал от него, что бой проигран, он решил отвести дивизию за железную дорогу и там занять оборону. Мне дает указание: "Собери группу солдат и оседлай дорогу за селом в сторону к железной дороге. Задача: не пропустить немцев по этой дороге".
   Я доложил об отсутствии патронов и снарядов. Он пообещал немедленно организовать доставку нам патронов и снарядов и повторил, что отходить мы можем только после того, как займет дивизия оборону за железной дорогой, о чем мы будем извещены красной ракетой. Набрал я группу из 12 человек с одним пулеметом и одним минометом. Из боеприпасов одна пулеметная лента и один ящик мин. Пулемет был станковый "Максим", миномет 82 мм батальонный. Выбрали мы огневую позицию во ржи на высотке, примяли пе-ред позицией рожь, чтобы не мешала стрельбе, выкопали маленькие окопчики и залегли. Предварительно я дал указание через связных на отход батальона.
   На поле боя не убранных осталось много трупов наших людей, а еще больше немецких. Поставил наблюдателей, но и сам пристально всматриваюсь в конец села, где были немцы. Только никакого движения не замечаем. Да в последние минуты боя у немцев уменьшилась активность .
   Через некоторое время наблюдатель докладывает: "Вижу человека на лошади". Поднялся я, вижу, действительно, кто-то на лошади приближается к нашей позиции и уже можно узнать, что это человек в военной форме. Только вот покрыт он белыми полосами. Когда до всадника осталось расстояние метров 30-40, я узнал его. Это был старший адъютант артдивизиона лейтенант Григорьев.
   Этот дивизион на всех учениях поддерживал нас, т.е. наш батальон, или бывал придан нам. Поэтому я знал его хорошо. Пестрота его одеяния объяснялась просто, он поверх гимнастерки был опутан бинтами. Подъехал он к нам и спрашивает, что мы здесь делаем. Я отвечаю, что прикрываем отход дивизии, а сами будем отходить, когда дивизия займет оборону по ту сторон железной дороги. В свою очередь спросил его, почему он здесь и в таком наряде? Он ответил, что много лошадей в дивизионе перебило и орудия в полной исправности были брошены на позициях, вот он и ездил, чтобы вынуть из них замки и утопить в озере. А маскарад тоже объясняется просто: получил несколько касательных пулевых ранений и наскоро был перевязан поверх гимнастерки санитаром.
   А теперь, говорит он мне: "Подойди ко мне и поднимись на стремя." Я подошел, он освободил одно стремя, я ступил в стремя, и моя голова стала на уровне его головы. Он мне шёпотом на ухо говорит: "Смотри, дивизия бежит и никакой обороны не займет, так как её берут в клещи танки немцев." Я посмотрел и ужаснулся: действительно, хоть и далеко было, но видно, как в беспорядке группами быстро двигаются войска нашей дивизии, а на горизонте видны немецкие танки. На мой вопрос, что нам делать, он ответил: "Я надеюсь на лошади добраться до своего полка, а там видно будет. А вот вам не знаю, что и посоветовать. Во всяком случае, нужно оставлять эту позицию."
   Так мы и сделали. Разобрали и раскидали замок у пулемета, прострелили в нескольких местах кожух, сняли разобрали прицельное устройство миномета, а части самого миномета разбросали в разные стороны. После этого вынули патроны из пулеметной ленты, разделили их между солдатами и двинулись за дивизией.
    Солдатам я ничего не сказал о создавшейся обстановке, да они не спрашивали, а сами видели, что дела наши плохие. Когда подошли к железной дороге, то все увидели, что танки окружают наши части, а вдалеке по дороге мчатся немецкие мотоциклисты. Положение у меня опять создалось критическое, это третий раз в сутки, но опять выручил счастливый случай.
   Мы заметили в кювете около железной дороги автомашину полуторку и подошли ли к ней. На наш вопрос, исправна ли машина, шофер ответил, что исправна. Спрашиваем, почему не едешь, шофер ответил, не знает куда ехать, оказывается его послали отвезти нам боеприпасы, а он видит, что все бегут с той стороны. Я показал шоферу свое удостоверение и объявил, что ан поступает в мое распоряжение. Шофер обрадовался и готов был выполнять любое приказание. Я приказал солдатам садиться в кузов машины, а сам сел в кабину, и мы двинулись по дороге вслед за отходящими подразделениями дивизии. Машина быстро мчалась вперед, настроение наше повысилось ,и мы стали уверены, что наша эпопея благополучно закончится.
   Мы перегоняли войска, но в каком состоянии они были: все двигались толпой, что было сил, многие уже не были в силе бежать и ковыляли кое-как. Вещевые мешки, противогазы, скатки шинелей, а некоторые и винтовки побросали. По дороге много валялось войскового имущества. Лица людей были страшны: покрытые потом и грязью, глаза у многих, как безумные.
   Тут мы подъехали к какому-то селу, уже недалеко от Жлобина, и увидели несколько санитарных машин, а на дороге стоял начальник санчасти нашего полка военврач Гогия.
   Я приказал остановить машину и спросил, что они здесь делают. Он ответил, мы не знаем, что делать, раненых всех эвакуировали, а сами не получили приказ на отход. Я ему посоветовал уезжать без приказа, так как все бегут без приказа, иначе они достанутся со всем своим имуществом немцам. Он сказал: "В случае чего я сошлюсь на Вас." Я ответил:"Ссылайтесь!" и приказал своему шоферу ехать.   
   Пока мы стояли и разговаривали с врачом, на нашу машину набралось столько людей, что из них образовались целые гирлянды. Все же я приказал ехать. Мы поехали, но не так быстро, боялись, что могут сорваться люди и погибнуть под колесами, да и перегрузка машины сказывалась.
   Санитарные машины обогна¬ли нас и быстро понеслись к Жлобину. На них тоже было много людей. Оставалось уже недалеко до Жлобина, как наша машина начала чихать и стала. Шофер объяснил, что кончился бензин. Обругал я его, что он раньше не сказал об этом, ведь я мог попросить бензин у начальника санчасти, и он не осмелился бы нам отказать.
   Делать нечего. На раздумье времени нет. Принимаю решение: взорвать боеприпасы, сжечь машину, а самим пешим порядком двигаться к Жлобину. Благодаря автомашине, мы оказались в передовых порядках отступающих и здесь как-то больше было видно порядка. Все солдаты имеют винтовки, а у некоторых сохранились противогазы, вещмешки и скатки. На лицах тоже не было видно такого ужаса, как у солдат в задних порядках.  Хорошо принять решение, но как его выполнить, ведь на машине очень много солдат и никто не хочет сходить, считая, что их обманывают, чтобы уехать без них. Мои солдаты оказались внизу и не могли выбраться из-под сидевших на них.
   Принимаю крайнюю меру. Беру винтовку у водителя, на глазах у всех заряжаю её бронебойно-зажигательными патронами и объявляю, чтобы не достались наши боеприпасы и автомашина немцам вынужден её расстрелять вместе с людьми. Это подействовало, быстро сошли с машины и побежали по дороге к Жлобину.
   Наконец, вылезла и моя полузадохшаяся команда. Быстро открыли огонь по кузову машины и мотору. Машина загорелась, боеприпасы стали рваться, и мы скорым шагом направились к Жлобину.
   Танки немецкие находились правее и чуть сзади нас, по дороге следом за нами мчатся мотоциклисты . И не быть бы большой массе людей в живых, если бы опять не счастливый случай.
   Из -под горки от Жлобина показался бронепоезд, развернул орудия и ударил по танкам, а из пулеметов по мотоциклистам. Через несколько минут несколько танков загорелось, остальные повернули вправо и стали отходить на расстояния, не доступные для орудий бронепоезда, вернее скрылись за складками местности. Мотоциклисты остановились и стали поворачивать назад. Мы наблюдали смешные вещи. Некоторые мотоциклисты бросают мотоциклы с пулеметами, бегом бегут от бронепоезда, в панике считают, что собственными ногами быстрее спасутся.
   Увидали мы и насколько высоко было отработано у немцев взаимодействие частей, родов оружия и связь. Буквально через считанные минуты над бронепоездом появились самолеты и стали его бомбить. В бронепоезд не попали, но разрушили железнодорожное полотно сзади бронепоезда. Бригада бронепоезда быстро восстановила полотно, а бронепоезд, не переставая, вел огонь по противнику.
   Тут мы вошли в г.Жлобин и почувствовали себя вне опасности. Недалеко от Жлобина, когда еще не появился бронепоезд, произошел курьезный случай, который считаю нужным вкратце описать, так как он показывает, насколько бывают стойкие и мужественные люди. Нашу группу догнал один солдат, обратился ко мне и спросил, сколько километров от села, в котором шли бои до Жлобина. Я ответил, где-то километров 20-25. Тогда он вполне серьезно говорит: "Я прошу Вас записать, что боец такой-то из первой стрелковой роты норму на значок ГТО 2-й ступени по бегу выполнил. Я пробежал это расстояние в полном походном снаряжении за 2 часа.". Оказывается, этот солдат несколько раз пытался сдать норму на значок ГТО 2 ступени по бегу и в мирной обстановке ему не удавалось. На всех соревнованиях я был всегда в комиссии и старшим на дистанции. Вот, увидев меня здесь, он и решил доложить о своих успехах. Удивила меня выдержка, юмор и хладнокровие этого солдата.

Стригин С.А.
   Взят 22 июня 1941г. На фронт приехали, стали высаживаться из вагона. Подошел старший лейтенант и повел в лес. Мы спрашиваем, какая часть, какая рота, он нам не сказал. Обмундировали человек 30-35, одели каски, кому достались кому нет. Стали спрашивать винтовки, он сказал, на поле боя возьмете, и повел нас в рожь.
   А винтовки кому достались, кому нет, а кому достались негодные: у кого мушки нет, у кого ствол раздутый. Во ржи переночевали, командиров ни одного не знаем: в рожь вел один командир, утром повел другой отступать в лес. В лесу нас бомбили самолеты немецкие, лошадей много побило и людей. Нас отсчитали пять человек, командир взвода Аленин или Аленников, привел нас к траншее и сказал, задача такая, не пропускать никого.
   Через некоторое время едут мотоциклы, мы по ним открыли огонь, они повернули и уехали. Через несколько минут глянули, немцы нас окружили. Командир говорит только до ночи. Ночью стали в нас стрелять и троих потеряли. Месяца три ходили по лесам, по болотам пробирались к своим и попали в плен. Со взводным дня два или три и попали в окружение. Я служил рядовым солдатом.

Стригин С.А.
   Я не видел в эшелоне ни девушек, ни техники, все ехали в гражданском, начальника эшелона не видел . Мы приехали на передовую часов в шесть или в восемь. Лейтенант нас повел обмундировываться человек 30-35. Аэростат немцы вешали и утром и вечером. Рогачев я помню, все плофетены были пробитые пулями.

Стригин С.А.  
   Вы пишете насчет аэростата. Когда наш самолет его сшиб, мы заняли оборону на второй или на третий день приблизительно часов в 10 или II вечера. Вскоре появились мотоциклы немецкие, мы по ним открыли огонь, они развернулись и уехали, потом немного погодя глядим, позади нас немцы, дождались мы ночи, стали отходить, по нам открыли сильный огонь, мы потеряли троих , трое остались.
   Артиллерию и деревню мы не видели, некогда было разглядывать. Ходили мы по лесу втроем, старшим был лейтенант, он повстречался в лесу с мужчиной белорусом, спросил, куда эта дорого идет, белорус ответил: "Пойдешь и узнаешь." Пришел наш лейтенант и говорит:"Пошли с этого места". Мы встали и пошли напрямую по болотам, думали ,увязнем, перешли кое-как. Сели в кустики леса.
   Часа через два смотрим, идет этот белорус и два немца, и собаку на поводке ведут. Походили, походили немцы, собака повела их в другую сторону. Тут нам лейтенант говорит, спросил дорогу я , и с этого раза больше спрашивать не будем, и показываться не будем. Много мы ходили в лесу, к деревне ни к какой не подходили, там везде были немцы, много мы пережили и попали в плен.

Дата рождения
__.__.1916
Место призыва
Богатовский РВК, Куйбышевская обл., Богатовский р-н
Дата поступления на службу
__.__.1937
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
690155
Номер дела ист. информации
2048
Архив
ЦАМО
(http://s017.radikal.ru/i438/1506/2b/d3b028bdce73t.jpg) (http://radikal.ru/fp/bf42a6706c6c4969b085ec7f8119cbc1)

Дата рождения
__.__.1916
Место призыва
Богатовский РВК, Куйбышевская обл., Богатовский р-н
Дата поступления на службу
__.11.1937
Наименование награды
Орден Красной Звезды
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
690155
Номер дела ист. информации
7450
Архив
ЦАМО

(http://s017.radikal.ru/i439/1506/9b/042f8f6adcfdt.jpg) (http://radikal.ru/fp/108927b191884a4f841dcfffebf4553f)

Дата рождения
__.__.1916
Место призыва
Богатовский РВК, Куйбышевская обл., Богатовский р-н
Воинская часть
17 гв. мехбр 6 гв. мехк 4 гв. ТА
Дата поступления на службу
15.11.1937
Наименование награды
Орден Отечественной войны I степени
Даты подвига
16.03.1945,17.03.1945,19.03.1945,21.03.1945
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
690306
Номер дела ист. информации
2568
Архив
ЦАМО
(http://s019.radikal.ru/i634/1506/a4/f379779fa592t.jpg) (http://radikal.ru/fp/d00355f95dc54b208d876913a5325007)


     Я участник финской кампании. В 117 сд 240сп прибыл из запаса в апреле 1941г. в чине младшего лейтенанта. Дивизия и полк находились в Тоцких лагерях. Я был назначен командиром стрелкового взвода в роту л-та Харитонова. В лагерях жизнь офицера известна: учиться самому и учить личный состав. И мой взвод был не из плохих, особенно по огневой подготовке. Так 11 июня взвод отстрелялся хорошо.
   Примерно числа 13 июня нас погрузили в загоны и повезли на запад, и вышестоящие офицеры пояснили всему личному составу, что едем мы для участия в больших маневрах.
   Примерно числа 18 июня наш эшелон разгрузился на маленькой станции примерно 20-25 км от расположения Ворошиловских лагерей. Выгрузились быстро и батальон ушел в расположение лагерей, а меня со взводом оставили на станции для охраны некоторого имущества.
   20 июня я со взводом прибыл в Ворошиловские лагеря в расположение батальона.
   22 июня наша рота с утра ушла на тактические занятия. Тема: Рота в наступательном бою при поддержке минометной батареи. А когда возвратились с занятия, на митинге нам сообщили, что немецкий фашизм без объявления войны напал на нашу Родину.
   Во второй половине 22 июня личный состав переобмундировали. Получили боекомплект и в ночь вышли на сближение с противником. Двигались в на¬правление противника около 2-х суток. В конце 2-х суток заняли оборону. Н/п не помню. В пути мы видели много немецких самолетов, которые обстреливали и нашу колонну. И мы то же по ним стреляли и один стервятник с дымом от нас скрылся.
   Я со взводом не успел окопаться, меня выслали в разведку, разведать 3 населенных пункта. Если они не заняты противником, то в последнем н/п занять оборону и ждать подхода частей. Но оказалось, что ближайший н/п был занят противником. Были в нем танки, автоматчики и артиллерия. Батальону об этом было сообщено. Обойти  этот н/п нам не удалось, мы наталкивались на немцев. Как только стало светло, за нами стали гоняться легкие танки. Сделать они нам ничего не могли. Нас скрыла рожь, а рожь была очень высокая.
   В батальон мы возвратились в 11 часов дня и заняли свой участок в обороне. Часа в 2 дня меня разбудил взрыв, около моего окопа разорвалась мина. Нашу оборону обстреливал немец. Наши бойцы находились в окопах и вели наблюдение в сторону противника. Я сходил в деревню, где получал приказ на разведку, но никакого штаба не нашел. Но в одном сарае обнаружил несколько убитых бойцов и командиров, аккуратно закрытых плащ-палаткой, и я в очень плохом состоянии оставил сарай.
   По прибытию в оборону взвода увидел, что левый фланг обороны нашего батальона начал отход. Я поинтересовался, почему отходят. Мне офицер пулеметчиков ответил, что на отход есть приказ комполка через связного, который сообщил, что тылы полка сильно пострадали, имеются потери людского состава. 
   Батальон отходил в направлении Рогачева. Мы шли по бездорожью. Справа на дороге появилась колонна немецких танков и открыла огонь по нашим цепям. Спас нас от худшего положения бронепоезд, он появился на железной дороге, которая оказалась на нашем пути. Бронепоезд повел огонь по колонне немецких танков, и в колонне появились горящие танки.
   Наш отход встретили два командира. Один был полковник, который спросил: "Какая часть отходит?". Мы пояснили, какая часть отходит и почему отходит. Они приказали нам, где нужно занять оборону.
   Во время отхода я не встретил ротных и батальонных командиров. У нас стали другие командиры.
   Числа с 24-25 июля наша часть то занимала оборону, то наступала, то отходила, и я мало понимал, что делается. Исхожено очень много. Встречались реки, встречались места, где наши части раньше вели бои, запомнил два пункта: Большие и Малые Конопля.
   Из части я выбыл по ранению 21 июля. Командир батальона русый выше среднего роста. Харитонов небольшого возраста, коренастый.
   По возвращению из разведки взвод занял оборону в районе правого фланга. Когда я из обороны взвода в предвечернее время пошел в штаб батальона, я никого из офицеров не встретил, не встретил и лейтенанта Харитонова, где он был я не знаю. Вглубь деревни я не пошел. На окраине деревни в сарае я обнаружил погибших, аккуратно закрытых палаткой. Я посмотрел на них, все я не разглядывал и тут же возвратился в оборону взвода.
   Помню одного сержанта, который был по национальности кабардинец, физически хорошо развит, неплохо лазал на деревья.
   В первый день войны взвод потерь не имел и до моего ранения взвод, хотя и имел потери, но был боевой единицей. Я отослал связного, что деревня, которую мы со взводом разведывали, была занята противником.
   Я был ранен, когда из обороны взвода был вызван в батальон за получением задачи, и когда я после ранения добрался в более безопасное место, меня там ждал медицинский работник, с санитарами и носилками. Сначала меня вывезли на лошадях, потом на машине в полевой госпиталь, который был размещен в каком-то скотском помещении, из полевого госпиталя был эвакуирован на самолете в г.Шепетовка.
   Когда мы ехали в эшелоне из Тоцка на запад, то в вагоне проводил политбеседу замполитрука.  Со мной в одном полку воевал родной брат Сухинин Дмитрий Владимирович, который воевал в минометной роте. Он пропал без вести. Образование у него очень маленькое. Служил в минометной роте или батарее. Он мобилизован до войны на переподготовку, и мы с ним встречались и в Тоцких лагерях. А во время боев на привале я повстречал его, когда он крепко спал, сильно обросший и похудевший. Встреча была короткая, но по-братски. И встреча была у нас с ним, уже дивизия провела несколько боевых действий.
   Я за свою службу в 117 сд родственников не встречал, знакомый был, приходил в Тоцких лагерях ко мне брат с ним, звать его Михаил. Мне писали из дома в госпиталь, что брат Дмитрий узнал о моем ранении, хотел увидеть меня раненного, но в медсанбате меня не захватил, меня отправили в госпиталь. Брат в Тоцких лагерях часто был у меня в подразделении, и мы с ним иногда ходили ужинать в офицерскую столовую, так что нас знали, что мы братья. Мы встречались с братом при нахождении в Тоцких лагерях часто, в Ворошиловских лагерях один раз и то в тот момент, когда я помогал вещевым работникам переобмундирововать подразделения. Там мы с ним виделись очень мало времени, было некогда, а в ночь мы уже вышли из лагеря. Еще мы виделись один раз в первые дни войны. 
   Наш батальон совершал какой-то небольшой переход, мы остановились в хвойном лесу, там была минометная рота, где служил брат, и мы там встретились и то же на очень короткое время. Основной разговор у нас с ним был о доме, для нас с братом встреча в Ворошиловских лагерях и особенно на фронте было великое счастье, мы долго держали друг друга в объятиях.
   Медсестру по имени Валя я не встречал. Во время встречи нашей с братом в первых днях войны в хвойном лесу. По прибытии в указанный лес нашей роты, в этом лесу была его батарея, там были другие подразделения и продолжали подходить подразделения. Стоянка была кратковременная ,и из этой рощи мы выступили.
   Брат Дмитрий был в минометном расчете командиром расчета. Это самая большая должность по его образованию, больше он подходил на подносчика мин. Служили мы ,видимо, в одном батальоне. Когда мы шли на сближение с противником из Ворошиловских лагерей, были в одной колонне. Батальон в сводном отряде воевал на мой взгляд хорошо. Батальон не допускал неорганизованные отходы. Командовал сводным отрядом действительно в звании капитана.
   Когда я был ранен, работала наша и немецкая артиллерия. Настойчиво работали пулеметы, и мы вели себя достойно. Следили, откуда ведется огонь, засекали их точки и вели по ним огонь. Такая была у нас задача: засекать огневые точки и уничтожать. И когда меня раненного отвезли артиллеристы до штаба, и скорее всего этот штаб был дивизионный, размещался штаб в палатках и в землянке. Меня напоили морсом и отправили на машине в госпиталь. В штабе царила боевая деловая обстановка, все работники штаба аккуратно чистыми выглядели. В отряде с нашим батальоном были курсанты, а курсант - это специалист военного дела, и воевали они, нет сомнения, умело, это не тот солдат, который был снят с трактора и прислан на фронт. В моем взводе и также в батальоне личный состав был молодым и неплохо обучен.

Дата рождения
__.__.1912
Место призыва
Потиевский РВК, Украинская ССР, Житомирская обл., Потиевский р-н
Дата поступления на службу
__.12.1938
Наименование награды
Орден Отечественной войны II степени
Номер фонда ист. информации
33
Номер описи ист.а информации
744809
Номер дела ист. информации
364; 20
Архив
ЦАМО
(http://s04.radikal.ru/i177/1506/f6/3ae2f7f2bc31t.jpg) (http://radikal.ru/fp/f2541ddcae834addad421bfaab806c3b)

Дата рождения
__.__.1912
Место рождения
Украинская ССР, Житомирская обл., Радомышльский р-н, с. Осички
Наименование награды
Орден Отечественной войны I степени
Архив
ЦАМО
Картотека
Юбилейная картотека награждений
Расположение документа
шкаф 60, ящик 1
Номер документа
83
Дата документа
06.04.1985
Автор документа
Министр обороны СССР

     В октябре 1938г. был направлен в Казанское Пехотное училище, которое окончил в августе 1939г. После окончания училища мне было присвоено звание мл.лейтенант и был назначен командиром взвода курсантов КПУ. Когда началась война с белофиннами в 1939г. приехал нарком Обороны т.Ворошилов, собрал совещание комсостава и сказал:"Кто хочет добровольно ехать на фронт?"
   Первыми подняли руки начальник училища комбриг Кирпонос М.П., полковой комиссар Доценко, весь комсостав училища, в том числе и я. Мы сформировали добровольческий батальон из студентов 3-го курса, где я был назначен начальником штаба 113 Литского эскадрона.
    Воевали на Рыбальском направлении до 13 марта 1940 г. По окончанию войны с оставшимися красноармейцами мы прибыли в Казанский облвоенкомат. Передав крас-ноармейцев, вооружение, продовольствие, я получил приказ о назначении преподавателем и командиром учебных групп курсантов по тактике и физкультуре Рузаевских курсов усовершенствования командного состава, которые стояли в пос. Пойгары Мордовской АССР.
   В апреле 1941г. курсы были расформированы, командный состав направили по частям Приволжского ВО. Я попал в г.Куйбышев в 240 сп командиром взвода полковой школы.20.4.41г.
   С 3.5.41г. я получил отпуск и уехал с женой на Украину, а 28.5 меня отозвали из отпуска и 30.5.41г. я прибыл в Куйбышев. Нашего полка не было, он находился в Тоцких лагерях, полковая школа была расформирована Меня оставили в штабе полка, где я находился до 20.6.41г. и выполнял приказы начштаба и командира полка.
   В июне 1941г. наша дивизия выехала на запад. Мы прибыли 18 июня в Черниговскую область в Красиловские лагеря. Когда немцы 22 июня напали на нашу страну, мы выехали в Белоруссию на станцию Жлобин. В бой вступили в 15 км юго-западнее г.Жлобина в направлении Бобруйска. В этот день был убит командир полка подполковник Витушкин. В этом бою были разгромлены два батальона, командиры батальонов майор Майский и капитан Чистозвонов пропали без вести. Наша дивизия была окружена в 15 км юго-западнее Жлобина.
   Чтобы документы и знамя полка не попали в руки к немцам, мы со ст.писарем и нач. строевого отдела Саталкиным по приказу начштаба Лукьянченко закопали в лесу два железных ящика со знаменем, документами и 30 тыс. денег. Командира полка похоронили на поле боя.
   На второй день при помощи бронепоезда мы вышли из окружения, Обратно прибыли в Жлобин, переправились через Днепр и на второй день направились походным маршем в Буда-Кошелево в район лесотехникума на формирование. Прибыли красноармейцы, получили матчасть, вооружение, боеприпасы и направились в г.Рогачев, где вступили в бой с немцами.
   Освободили Рогачев, отбросили немцев за Днепр. На второй день к немцам подошло подкрепление, нас потеснили и мы сдали обратно Рогачев. Немцы прорвали в Быхове оборону, и наш полк был переброшен в Довск, а затем в район Зимницы, Бахань.
   Немцы начали наступление в районе Бахань, мы держали оборону. Мне говорят, что во ржи стоит ЗИС-6 с пулеметами. Я дал команду пулеметчикам вести огонь по наземным целям, и мы немцев много положили, взяли в плен и отогнали назад.
   Ко мне прибыл лейтенант артиллерист Логик (наверное Новик) и говорит, что прибыли в Ваше распоряжение. Мы стали составлять план, куда нанести артиллерийский удар. Нам разведка доложила, что северо-западнее села Бахань на опушке сосновой рощи сосредоточилась большая группа немецких танков и пехоты. Я сделал расчет, и мы нанесли артиллерийские и бомбовые удары.
    После боев под Зимницей и Баханью перешли к обороне. Держали оборону до 12 августа 1941г.
   В конце июля я был вызван в штаб армии к командующему 21 армией генерал-лейтенанту Герою Сов.Союза Кузнецову. Он зачитал приказ о присвоении мне звания ст.лейтенанта и назначении командиром 3-го батальона 240 сп. 
  12 августа 1941г. получили приказ  отойти и занять новые рубежи обороны. Немцы сконцентрировали крупные силы пехоты, танков и начали наступление. Наша артил-лерия меняла огневые позиции. Началась паника в нашем полку, вмешались из других подразделений и дивизий красноармейцы. Мы остались втроем: начштаба капитан Лукьянченко, полковой комиссар Груднистый.
   Лукьянченко мне приказал, чтобы я остался на правом фланге и удерживал красноармейцев и вел огонь по немцам, а сам с комиссаром будет на левом фланге удерживать рубеж и попытается остановить немцев. Я приказал бойцам вести огонь по наступающим немцам, а сам лег за станковый пулемет и вел огонь, прижав немцев к земле, а потом заставил пулеметчиков вести огонь по немцам, затем переходил на другие точки, где стояли пулеметы и минометы.
   Во время перехода вижу, что немец берет меня в вилку из миномета. Я отскочил в сторону ,и мина разорвалась недалеко от меня. Осколками меня ранило в правую ногу, разбило коленный сустав и в грудную клетку с повреждением кишечника и в голову. Меня вынесли из боя и положили в машину.
   Полковой врач т.Сорокина В. меня отправила в полковой госпиталь. В полевом госпитале обработали кое-как раны и направили в г.Гомель санитарным поездом. Привезли в Курск.


Харитончук А.С. 

   В полк я прибыл из Рузаевки 18.4.41г. Доложил командиру полка о прибытии. Дне дали отпуск, и я уехал с женой на Украину.
   23.5.41г. меня вызвали из отпуска, я прибыл в Куйбышев 30 мая, полк находился в Тоцких лагерях. 3 июня пришел приказ, что 6 июня 117 сд выезжает на запад наш полк. Ровно в 6 часов утра выехали на запад, и 18 июня мы приехали в Красиловские лаге ря.   
   30 июня походным маршем двигались в Белоруссию. Нам прислали на полк 30 ав¬томашин ЗИС-5. Батальон посадят, провезут 30 км, разгрузят и возвращаются обратно.
   В Гомель мы прибыли 27 июня, переночевали. Наш штаб размещался в школе южной окраины города Гомеля. На фотографии: Барчук, Габрук (умер), Харитончук, Симонов. На Рузаевских курсах встретились с Тарасенко Г., Молчановым, Озерновым Д., Шестаковичем, Адегамовым. В штабе полка я не знаю, какая у меня была должность. Начальник штаба сказал, что штаты заполнены, полковая школа расформирована, я оставлен при штабе полка в резерве.
   Я знал по службе ст.лейтенанта Васина, Саталкина, нач.хим.службы Воропаева, командира минометной батареи лейтенанта Нудгу, инженера полка лейтенанта Журавлева, лейтенанта командира роты Короткова Владимира, который 6 июля на левом берегу Днепра был убит.
   С Гомеля мы отправились в направлении Жлобина походным маршем и лесными дорогами под командованием командира полка подполковника Витушкина, комиссара Груднистого, нач. штаба Лукьянченко. Наш 240 сп прибыл в рабочий поселок, который находился на левом берегу Днепра. Получили приказ двигаться в район Бобруйска. Наш 240 сп двигался в авангарде дивизии.
   В 6 часов утра перешли путевой мост через Днепр и пошли в направлении Бобруйска. 3-й батальон под командованием капитана Чистозвонова, который двигался впереди полка, в 15 км юго-западнее Жлобина, встретился с немцами и завязали бой. Тогда командир полка развернул полк в боевой порядок, заняли оборону.
   Штаб полка размещался в небольшом лиственном лесу. Мне комполка говорит:"Садись на лошадь и езжай в 1-й батальон, дай приказ занять оборону". Когда я подъехал, меня встретил телефонист и сказал, что батальон немцы взяли в плен, окружили танками. Я возвратился на командный пункт и доложил командованию. Это было в 22 часа.
   Переночевали и немцы стали обстреливать нас из минометов и орудий. Осколком снаряда был тяжело ранен Витушкин. Сделали перевязку, посадили в машину, хотели отправить в тыл. Только двинулись с места, прямым попаданием снаряда был убит командир полка Витушкин, может быть ночью вывезли на левый берег и похоронили.
   Нам поступил приказ занять круговую оборону. Немцы нас окружили. Тогда был дан приказ, чтобы немцам не попали документы и знамена, их нужно закопать. Выкопали две ямы и закопали сейф, в котором было 30 тыс.руб. денег и др. ценности, а в другом ящике два знамени, боевое и шефское и другие документы. Закапывали в присутствии нач.фина, зав.делопроизводством, меня, адъютанта комполка в 15 км юго-западнее Жлобина в смешанном лесу, вблизи шоссейной дороги, которая ведет к Бобруйску.
   Нам сказали, выходить из окружения кто как может. Я с адъютантом командира полка переночевал на торфяном болоте и утром встретил командира дивизии полковника Чернюгова. Он сказал, что нам сейчас бронепоезд прорвет кольцо, и мы выйдем из окружения. В 9 часов утра мы вышли из окружения. Нас встречал генерал-лейтенант Петровский. Мы перешли через мост на левый берег Днепра в 12 часов дня, но они были заминированы.
   При формировании полка в Буда-Кошелеве я был при штабе полка в распоряжении капитана Лукьянченко, выполнял его распоряжение, был делегатом связи с 63 ск, который находился в лесу вблизи Рогачева. 2-м батальоном командовал капитан Фетисов. 
   Когда меня назначили командиром батальона, вызвали в штаб армии, зачитали приказ о присвоении звания ст.лейтенант и представили к правительственной награде к ордену Боевого Красного Знамени. Это было в конце июля, наверное после боев за Бахань. В батальоне у меня был заместитель по политчасти политрук Кузнецов Кузьма, санинструктор Павлов.
   Груднистого я встретил при отходе из-под Зимницы, когда меня ранило. Сорокина Валя была военврач полка. Ст.лейтенанта Беленького на фронте я не встречал, с ним познакомился в Куйбышеве в военкомате. Я помню, что пришло два лейтенанта Логик и артиллерист, они мне говорили, что орудия 152 мм. После боя в Рузовских наш полк направили на Бахань, меня назначили командиром роты. Получил приказ овладеть населенным пунктом. В Бахани нас поддерживала минометная батарея.
   Немцы сильно сопротивлялись и мне доложили, что во ржи стоит автомашина ЗИС-6. Я пришел к машине, дал команду по противнику из всех пулеметов огонь, после этого немцы побежали назад. У меня была снайперская винтовка с оптическим прицелом. Вижу, подъезжает легковая машина, из машины выходит офицер, я убил, подъезжает второй, я и второго убил, появился мотоцикл с коляской, я снял водителя и второго, который сидел в коляске. Когда мы заняли территорию, то оказался полковник немецкой армии и шофер, а в мотоцикле водитель и офицер.
   Мотоцикл я отдал разведчикам, а машину оставили. В плен взяли 50 немцев и военврача немца и отправили в штаб. Мне помогли огнем артиллерии уничтожить крупное скопление немцев. Летчики по моему указанию уничтожили наблюдательный пункт который корректировал огнем артиллерии из аэростата.