24 ноября 1918 года.
Военно-Морскому Прокурору Временного Военно-Морского
Суда Владивостокского Порта.
Начальника Отряда Кан. Лодок Амурской Речной Флотилии
Лейтенанта Николая Александровича Белановского.
Не бывь никогда под судом и не зная способов ведения следствия, я обращаю внимание на этическую окраску своего пребывания во Флотилии. Побуждающим началом служит также и то обстоятельство, что три недели содержания меня под арестом, не разъяснив нисколько моего положения, дали все таки некоторый материал для размышления.
Комната, в которой я нахожусь, предназначена также заменить собою карцер. В нее садят: матросов с миноносца, отказавшихся грузить уголь; матросов из Морской Роты; кого за дисциплинарный проступок, кого за продажу казенного обмундирования.. Баня, и вопрос о ней сколько мною не возбуждался, так и осталась пока до «другого раза.»
Невольно думаешь о себе, после этого, как об утратившем все права, звания и чести.
Служба во Флотилии.
Канонерская лодка «Смерчъ» ни в каких вооруженных действиях в братоубийственной войне не вступала. Иначе говоря: ни я, ни офицерский состав ея – реальным орудием защиты Советской власти не были.
Поведение мое как Командира этой лодки – с самого начала службы и до последних дней – было таково, что бы дискредитировать Советскую власть. Этому доказательством будет показания лиц, упомянутых мною в прошлом заявлении. И новый вопрос: а косвенное влияние офицерства, своими знаниями, делавшими сильными и лодки?
Не из умаления достоинств офицеров, служивших во Флотилии, должен заметить, что и без наличия их Флотилия существовала бы в этот момент. Командирами были бы представители речного флота: руководителями артиллерийской стрельбы – бывшие кондукторы и арт. Унт. Оф. Что касается до механиков, то фактически они были заменены специалистами унт. Офиц. Звания.
Но совсем другой курс продержала бы тогда Флотилия. И для того что бы голословно не разсуждать, укажу на факты.
В Хабаровске Главный Отряд имел 2 башенных и 2 Сормовских канонерки, (под конец плавания еще 3-ю, «Вотяк.»). В Благовещенске – 1 Сормовская («Орочанин.»)
В первом были офицеры, во втором –нет.
Хабаровский Отряд остался на месте и до последняго момента принимал участие в охране города и моста.
В Благовещенске же –«Орочанин», нагруженный золотом, опием (по газетам, до 120 п.) и комиссарами, убегает на Зею и принимает бой с Японскими сухопутными частями.
Из Хабаровского Отряда, по занятию базы японцами, 4 лодки комплектуются добровольцами, что бы идти против большевиков на Зею. И в качестве Начальника Отряда, я участвую в этом походе с 13-го сентября с.г, возвратившись в Хабаровск 7 октября с.г.
Почему-же так вышло, что в Хабаровске были офицеры, а в Благовещенске нет? По этому вопросу я могу лишь сказать следующее. Произошло это до демобилизации. Выборное начало, которое провелось у нас в конце декабря 1917 г., имело своим последствием то, что в Благовещенске были забаллотированы все офицеры; в Хабаровске же – часть! Каковы причины, сказать довольно трудно. Во всяком случае было бы несправедливо обвинять оставленных в умении плясать под дудку команды, - равно как и сказать, что забаллотированные заслужили этого. Произошло это стихийно и, при наличии в команде в большом количестве дурного элемента, чаще выражалось в личных счетах.
Думается также, что не последнюю роль играло и обывательское отношение многих на случившийся переворот в марте 1917 года. Нельзя умолчать, что в Амурскую Флотилию в прежнее время, посылали людей – выражаясь мягко, отставленных в других морях. Флотилия, таким образом, становилась последнею ступенью перед отставкою. Карьеры делать не собирались и служили «как нибуть». Всем хорошо памятно, как при Вице-Адмирале Баженове, когда он съезжал на берег, - вслед за ним скользили шлюпки с Командирами, что в учебное время Адмиралом строго преследовалось. Известны также, и это было на глазах у команды, коммерческие способности в кормлении команды командирами. Словом, вся та закулисная жизнь, которая совсем не походила на показную.
С момента переворота симпатия команды резко обозначилась на Капитана 1-го ранга Огильви, вступивший в должность Начальника Флотилии, как старший после Вице-Адмирала Баженова, не смотря на свои годы действительно отдал тогда всего себя команде. Все время его было посвящено службе и он не знал покоя даже ночью Этим он резко выдвинулся из среды других. Был ли он достаточно тверд для своего поста, это вопрос, который конечно не подлежит суждению команды при определении своих симпатий, но, что он не жалел своих сил, -это факт, который не сможет отрицать и самый заклятый враг его.
«Молодежь» привлекла симпатии своим «пониманием» нужд народа и т.п., и играла до большевизма большую роль в комитетах. Большевизм конечно ее смел, т.к. в составе ее вовсе не были дурные люди и не могли участвовать при них в политиканстве (а это только и была их роль, так как моряки они были и плохо образованы и мало опытны.)
Откровенно должен сказать, что не особенно меня радовала происшедшая тогда революция и я очень боялся ее углубления. Помню, особенно увлекался «народоправлением» наш отр. Врач Подгаецкий. Это, как раз было в самом начале. Я ему и сказал как-то; «Читайте, читайте о народоправлении. Они и так «мало» осведомлены о своих правах. Подливайте масла в огонь.»
-«Я вас не понимаю, -ответил он с фигуральным жестом.»
-«Ну так потом поймете,- и я отошел.»
Действительно, я думаю, многие потом поняли…
Влиянию не особенно радостного моего настроения были и ближайшие причины. Перед Революцией, недели за три, во время моего дежурства по казарме, расходная часть команды не пожелала обедать, т.к. суп немного припахивал керосином. Проба, которую мне принесли на верх, была из того-же котла и мне показалось настолько сносною, что я нашел их капризом и поводом к демонстрации против кормившего их Кап. 1-го ранга Бек-Джевагирова, который конечно тут был не причем.
Спустившись в столовую я объявил им, что они не «кисейные баришни», и что в то время, как другие в окопах несут все лишения, выбрасывать на улицу вполне годный для пищи суп не возможно, темь более, что и доктор свидетельствовал утром провизию.
Они все-таки не стали есть. Тогда я приказал горнисту играть на молитву. На молитву петь добровольно не пожелали, а только после моего окрика. Тогда-то я и накричал на них, что на военной службе за такие демонстрации по головке не гладят и подал Рапорт о случившемся.
Когда произошла революция, команда окрысилась на меня и доброжелатели сообщали, что собирались даже убить меня.
Происходит рядом и другое событие. В газетах имеются уже телеграммы об Отречении от Престола Государя, но Флотилия еще не сказала своего слова. Адмирал молчит. Утром получена шифрованная телеграмма из Петрограда, но она переврана и я ее не могу разобрать. (С мая 1916 года я был флагманским штурманом.) Адмирал зовет меня после завтрака на квартиру и попробывать еще.
В час дня, перед тем как уйти, звонит мне по телефону Мичман Ковшов и говорит, что в 3 часа дня команда (собирает?) собрание и зовет к себе офицеров.
Я иду к Адмиралу и уговариваю его созвать команду самому в 2 часа и объявить ей о признании Нового Правительства.
Адмиралу тяжело примериться, что команда может распоряжаться, но он соглашается с мыслью, что нельзя дать им в руки их инициативу.
Созывает к себе Командиров, объявляет им об этом и в 2 часа – мы все вместе идем в столовую, где созвав команду, Адмирал объявляет о своем решении. Он очень нервничает. Выходя, видит вооруженный караул и говорит; «это пришли что-бы меня арестовать, если бы я их не позвал.» Я его провожаю до дому, т.к. тяжело ему было идти одному.
А в это время, в столовой, оставшиеся из офицеров говорят о народоправстве, золотых погонах и т.п.
Теперь команда еще больше не довольна мною. У нее отнят предлог расправы с неумолимо строгим Адмиралом и лишь многие из матросов говорят, что команда вам простить не может этого больше еще супа, что я привел Адмирала.
Сообщаю так подробно эти два факта, что-бы примером доказать, что авторитет офицерства зарабатывался иногда и не амикашонством с матросами. Сказанное сейчас станет ясно.
Под влиянием такого настроения я подаю Капитану 1-го ранга Огильви (Вице-Адмирал Баженов уже ушел из-за брожения среди команды) рапорт о переводе в другой флот, но через несколько дней прошу временно приостановить его движение, т.к. мне сообщили по секрету, что найдутся которые напишут обо мне и что лучше оставаться здесь, т.к. на месте знают меня и с хорошей стороны.
Происходят выборы в Комиссию Члена Гос. Думы Савича. От офицеров выдвигают меня… Но, новый афронт. Ночью команда устраивает собрание и находит выборы неправильными, т.к. офицера должна выбирать также команда. Против этого протестуют офицеры. Комиссар Временного правительства Русанов, к которому обратились за посредничеством, сказал, что офицеры правы, но. Что если Команда будет настаивать – надо подчиниться силы.!...
Не распространяясь, скажу лишь, что сделали новые выборы. Конечно кандидат был другой. Тогда я решил, что делать больше нечего и просил Капитана 1-го ранга Огильви подать телеграмму о моем переводе.
Здесь то и произошло событие, которое удивило всех…
На «Смерче» заболел Командир Капитан 1-го ранга Бек-Джевагиров. Команда, узнав о моем отъезде, решила идти против Кап. 1-го ранга Огильви оставить меня во Флотилии и назначить хотя-бы временно Командующим «Смерча», мотивируя это приказом В.М. Мин-ра Гучкова и тем, что я ходил всегда благополучно без лоцмана, тогда старше не выходили даже из Затона без него.
Капитан 1-го ранга Огильви отдал приказ о моем назначении.
Плавание 1917 г. дало Флотилии первый поход башенной лодки в Благовещенск. Это было гордостью «Смерча» и команда приписывала производство мое за «отличие» в лейтенанты, как раз этому походу, т.к. случайно, когда мы пришли в Благовещенск и я телеграфировал о благополучном приходе, ответом мне было поздравление с производством. (Представление же конечно было сделано много раньше.)
Так или иначе, команда, по приходе обратно в Затон, просит ходатайствовать об утверждении меня в должности Командира. Приказ об этом отдается. И «Смерчъ», который гордится своим Командиром, - не отказывается от него, когда происходит выборное начало.
Как бывший Командир, я, может быть очень часто упоминаю имя «Смерча», но этому имеются и объективные причины. «Смерчъ», как бывший флагманский корабль, плавающий прежде всегда с Адмиралом, - нес более других свою службу и воспитал Команду в том духе, который сделал дисциплину не внешним, а внутренним достоянием Команды.
Прошла демобилизация и, как указано в записке «О моей службе на «Смерче» - основой его формирования послужило ядро в 30 человек. Все эти люди были очень порядочны. Скромные и честные работники. Если я не говорю, что это были «не большевики», то потому лишь, что мне кажется, что указание на их нравственное содержание по…., чем политическая их физиономия.
Флотилия, став частью Красного Флота, темь не менее осталось частью Народного достояния. Для сохранения ее и парализования дурного исправления (наскоко возможно) реальной ее силы нужны были интеллигентныя силы, верные люди, честные работники!
Судовой Комитет Кан. Лодки «Смерчь» должен быть в июне, когда новая команда ознакомилась со старой, быть переизбранным. Учитывая, что уже обнаружились усердные поклонники Советской Власти и возможность при их работе в Комитете очень неприятных результатов, - я позвал к себе Председателя Старого Совета Арт. Унт.оф. Лукашевича, которому сказал что бы он вошел неприменно в новый совет. Лукашевич, чувствуя себя уставшим от Команды просил его избавить от этого и только доводы, что не для большевиков, а для Флотилии, для поддержания порядка он должен остаться – убедили его. И тут-же мы, вместе с ним отметили по списку тех, кто стал бы подавать голос за указанных кандидатов. Набралось около 35 человек. Из 74 – это было вполне достаточно, т.к. другие голоса разбивались. Два других кандидата были: Кондуктор электр. … Черном. Флота Карпов и Комендор Сионко. Оба, - люди очень положительные и безусловные противники Комиссаров Совдепии. Карпов, как человек пожилой, согласился с моими доводами быстро, но Сионко говорил, что большевикам не долго осталось царствовать, а тут, как раз, и попадешь в кашу. Я ему ответил, что и опасен переходной момент и такие честные люди, как он, не должны боятся возмездия. По крайней мере, добавлял я, если моя защита будет значит, я всегда буду говорить о вашей честной службе.
И вспоминая службу на «Смерче» я могу отметить, что путем разумных доводов, - там, где можно было, - постепенно подготавливать разочарование в Советской Власти. Отдельные беседы с матросами приводили к тому, что количество благоразумных увеличивалось. Трудно, конечно, указать на особенно яркие факты. Да лишь кажется, что даже и случай в Благовещенске и в Николаевске будет ярче, если их представить только связанными в той жизни, которая протекла с 17 апреля по 6 сентября. Эта жизнь была подтверждением искренности нашего служения Родине.
Я указал на свидетелей. Каждый по степени своего развития участвовал, сколько мог в этой работе.
О переговорах с Японским Консулом Исида, я конечно не мог говорить с матросами, но подпоручики Гавришенко и Майстренко были посвящены мною там же в Николаевске.
И я повторяю, что эта жизнь, изо дня в день, была только подтверждением упорной борьбы против Советской Власти. Это могут подтвердить и офицеры «Смерча» и указанные лица бывшаго Судового Комитета. Говоря принципиально о Судовом Комитете, я прежде всего скажу, что никогда поклонником их не был. Но существование таковых был реальный факт и с ним оставалось только считаться. В своем мировозрении, постолько-посколько это казалось военной жизни, я стоял на необходимости твердого авторитета Командного Состава и почву для этого, по условиям времени, видел лишь техническую-морскую.
Подобострастие, к которому были так падки многие из офицеров после Революции, все более и более укрепляло в солдатских массах сознание их силы. В этом то сознании и нашел себе почву большевизм. Я могу честно сказать, что никогда, со времени Революции и даже при большевиках, не боялся открыто и громко защищать свой авторитет. Если горизонт его ограничивался военно-технической области, то темь не менее он импонировал массе обстоятельство, которое исключает сосуществование двух таких интересов, как митингование и походная служба в плавании, - было очень хорошо известно Начальнику Флотилии Кап. 1-го ранга Огильви. Его-то поощрением, в 1917 г. я пошел впервые на башенной лодке в Благовещенск. В 1918 же году – при такой низкой воде, что поход этот был рядом испытаний. Все это конечно сделано было в сознании традиций старого времени, когда учили любить профессию моряка, любить его трудную работу.
Но кроме трудностей, которые выпали на нашу долю в борьбе с темными силами, находившимися во Флотилии, были и другие. С политическим переворотом во Владивостоке положение во Флотилии осложнилось. Офицерству пришлось нести ту роль, которая, не открыв истинного намерений, сводилась бы к оказанию скрытых противодействий. Здесь нельзя не упомянуть печального факта. Из Владивостока, после переворота, на пароходе «Эльдорадо» прибыли в Николаевск н/ам один гардемарин и несколько матросов. Они достигли Хабаровска и были, конечно приняты Центр. Комитетом. Эти господа и образовали впоследствии то ядро кан. Лодки «Вотяк», которое чуть не стоило Флотилии ее жизни. Виною этому было то обстоятельство, что возможность да и самый факт существования Красной Амурской Флотилии совершенно не был оценен… Т.к. при всех иных обстоятельствах я полагал бы следовало предугадать те последствия, какие могли произойти от допущения «проигравших» одно поле сраженя в другой союзный им лагерь.
Вся эта служба и вера, что не корысть и дурные побуждения оставили меня на «Смерче», нашли отклики среди общества. Пусть скажут (г.г. Пшенецкий и Никуляк – Члены Прод. Хабаровск. Управы и г. Вишневский – артист Гос. Театров.) какое впечатление производил «Смерчъ» в мае 1918 г. в г. Благовещенска, в разгар большевистких успехов на Забайкальском Фронте, - и тогда может будет понятно, что мы, связанные со «Смерчем» - связаны только с честными побуждениями и их явными проявлениями.
24 ноября 1918 г.
Г. Владивосток.
Лейтенант Белановский.
