младший лейтеннат Леженин Фёдор Иванович - командир взвода/роты/батальона 275 сп 117 сд.
БОЕВОЙ ПУТЬ 117 сд - http://117sd.nsknet.ru/Я родился 19 сентября 1913 года в селе Алдаркино Елшанской волости (бывшая Подколкинская) Бузулукского уезда Самарской губернии в кресть¬янской семье.
Мой отец Леженин Иван Егорович был моему деду Баранову Егору Ивано¬вичу не родной. Рассказывали, что у деда было три дочери. Когда бабка родила четвертого ребенка, ребенок умер. В это время одна молодая жен¬щина глухонемая родила мальчика вне брака, и дед взял этого мальчика, ко¬торый потом стал нашим отцом.
Моя мать Савельева Екатерина Андреевна, крестьянка мордовка из села Алдаркино. Она была женщина крупная некрасивая, но работящая, я её нем¬ного помню. В 1930 году мне старуха соседка рассказывала, что в 1913 го¬ду был большой урожай. Молотили хлеб. У деда была молотилка (резанка), я её помню. Мать стояла у барабана, дед заправлял снопы в барабан, а мать подавала и вдруг родила меня. Пуп разорвало, ребенка взяли, а мать осталась молотить.
В семье нас было шестеро детей: Андрей (1901г.рожд.), Анна (1903г. рожд.), Анастасия (1907г.рожд.), я Федор(1913г .рожд.), Егор (1914г. рожд.) и Сергей (1918г.рожд.).
Был 1920 год. Был неурожай, наступал голод. Умерла мать. Отец и стар¬ший брат были на фронте: отец в обозе у Чапаева, брат - на Кубани у Бу¬денного. В1921 году отец прибыл на побывку. Голод бы в самом разгаре, и отец умер от голода. Затем умер от голода брат Егор, а потом и глава семьи - дед Егор. Мы остались вчетвером. Голод подчищал, село пустовало.
В 1923 году брат демобилизовался. Мы стали заниматься крестьянством. Быстро зажили по законам НЭПа. В 1927 году нас раскулачили. В 1928 году мы вступили в колхоз. В 1929 году нас выгнали из колхоза, брата аресто¬вали. Я остался с невесткой, у невестки было две дочери. В 1930 году нас выгнали из дому, а невестку увезли к брату на станцию Халилоыо Оренбург¬ской области. Я не поехал, убежал, потом вернулся. Стал работать в колхозе.
В 1933 году я женился, вышел в зятья. Но так как у меня кроме рук и кнута ничего не было, в 1936 году меня взяли в армию на Дальний Восток. Служил в 155 отдельном саперном батальоне сначала в бухте Находка, а по¬том во Владивостоке. В 1938 году демобилизовался и вернулся в Алдаркино. В 1939 году окончил 6 месячные курсы комбайнера и работал комбайнером. В том же году начал учиться на механика МТС в г.Сорочинске Оренбургской области, был председателем ДОСААФ школы, откуда, ввиду Финской кампании, был призван в 69 сп в г.Бугуруслан (269 сп -?) в пулеметную роту учебного батальона. В сентябре 1940 года был направлен в г.Красный Кут на Курсы усовершенствования Командного состава. 30 декабря 1940 года был уволен в запас.
3 февраля 1941 года я был призван на трехмесячные сборы командиров запаса. Повестку привез на лыжах из Бузулукского райвоенкомата лейтенант Попов, бывший командир пулеметной роты учебного батальона 69 сп. Нас призвали вместе 8-10 человек: два из Бузулука (Хардин и Бредихин Иван), один из Бузулукского лесхоза (Иванов), один из бухоречки (техник-венеролог) и трое из Тоцка. Комиссию проходили при Бузулукском райвоенкомате. Пред¬седателем комиссии был военком майор Балабанов. Ведущий врач была жен¬щина средних лет, довольно бойкая. Мы были раздеты наголо, стояли в од¬ну шеренгу. У сухореченского вет/техника оказались грязные ноги с длин¬ными ногтями на пальцах и до крови потресканные пятки, женщина-врач его так ругала, можно было провалиться сквозь землю: "Как тебя жена пускает в кровать? Да вы и кобылицу, состоящую на военном учете, вывели бы из строя. Отрастили копыта, их не обрабатывали, они бы поломались, кобыли¬ца захромала бы и не годилась в строй".
После прохождения комиссии нас направили в 275 стрелковый полк. Полк размещался в зданиях бывшей школы механизации, где я учился на ком¬байнера. Нас поселили в комнату, где я когда-то жил, вроде я вторично попал на курсы. Напротив через коридор размещался штаб 2-го батальона. Начальником штаба был лейтенант Наумов, среднего роста, носил очки, выг¬лядел интеллигентным. Живем-поживаем, на довольствие нас не поставили, мы считаем себя вольными казаками: никто нас не трогает, и мы никого не трогаем. Ребята из Тоцка понемногу забутыливают, пустые бутылки выбрасывают в окно, Хардин и Бредихин домой ходят. Лейтенант Наумов все это за¬фиксировал и доложил командиру полка майору Монову. Тот нас вызвал к себе в кабинет, дал нам взбучку, вызвал интенданта и начальника штаба пол¬ка. Одному приказал нас переодеть и поставить на довольствие, другому приказал распределить нас по подразделениям. Я был направлен в пулемет¬ную роту 3 батальона, Хардин - в финчасть, Бредихин Иван - в снабжение, вет¬фельдшер - на конный двор, Иванов - в химвзвод, ребята из Тоцка - в и стрелковые роты.
3-им батальоном командовал ст.лейтенант Дитянцев Петр Иванович, бое¬вой дисциплинированный, окончил академию Фрунзе. Начальник штаба 3 ба¬тальона был ст.лейтенант Лошкарев Николай Макарович, выглядел с высока, жирный, потом я встретил его во Владимиро-Волынском лагере военнопленных, от него оста¬лась 1/4 Лошкарева и говорить с ним было не о чем. Комиссаром был стар¬ший политрук. Адъютант комбата имел награду за Финскую кампанию.
Пулеметная рота состояла из трех взводов, в каждом взводе 4 отделения, четыре станковых пулеметов "максим", две повозки. Всего в роте было 12 пулеметов, 6 парных повозок, 12 лошадей, были и запасные повозки. У командира роты была лошадь под седлом. Командиром пулемётной роты 3-го батальона был лейтенант Яцкевич, политруком был нерусский старший политрук. Командиром 1 взвода был лейтенант Брилев, выше среднего роста, рябой гордый. Командиром 2-го взвода - мл.лейтенант Холуев Вася, выше среднего роста, на длинных ногах, плечи прямые, красивый грамотный, был призван из запаса, учитель, вроде даже был директором школы в Саратовской области. 3-им взводом командовал мл.лейтенант Сапелкин Вася, среднего роста, красивый, выглядел разгиль¬дяем, ходил в форме танкиста, тоже был призван из запаса, но раньше нас.
Яцкевич его недолюбливал, но на инспекторской проверке Сапелкин Вася за¬нял по строевой 1-е место. 3-й батальон имел, кроме пулеметной роты, три стрелковые роты, 7-ю, 8-ю и 9-ю, последней командовал лейтенант Шевченко Иван Константинович, минометную роту, которой командовал мл.лейтенант Стрельцов Василий Петрович (ранен в голову 23.8.41г. - ред.). Позже были организованы разведвзвод и взвод снабжения, последним командовал мл.лей¬тенант Кулаков В.
Меня закрепили за 2-м взводом, приставили на стажировку к Холуеву, я выполнял все его указания. К занятиям по боевой и политической подготов¬ке готовился согласно расписанию, конспекты проверял командир роты или комбат. Когда я проводил занятия, Вася Холуев наблюдал, давал предложена ния, советы, был как консультант. Мы с ним нашли общий язык и были хоро¬шими товарищами. Он был прямолинейный простой, играл на гитаре и пел. Часто приходилось дежурить по столовой и по полку. Мы были безотказными, потому что нас брали, чтобы за три месяца мы усвоили всю командирскую практику по строевому, внутреннему, караульному и боевому уставам.
На территории полка было помещение, где размещались военторг и парикмахер¬ская. Продавцом военторга была Настя Вельчаненко из Тоцка-2, а парикмахером Петр Чудаков, низкого роста толстый вольнонаемным.
Шли дни, шло время. Однажды я дежурил по столовой, мне пришлось участвовать в получении продуктов на полк на сутки. Зав.складом был старшина Гуськов Николай. Повара получали продукты, а я наблюдал и засек такую вещь. Получили один полный и еще одну треть бочонка с жиром, а в столо¬вой обнаружили только бочонок, заполненный на одну треть, а полный исчез. Я взял поваров и на склад. Бочонок был спрятан за дверьми, и Гуськов от¬казался: он не при чем, раз повара не взяли. Потом в 1945г после плена я встретил Гуськова во Львове, в группе офицеров. Он говорил, что ему присвоили звание. Он поехал с нами в Красноярск, и мы работали в лагерях японских военнопленных. Когда ввели оклад за звание, у него звание не подтвердилось. Он был уволен в запас, как старшина. Я часто ему напоми¬нал про бочонок с жиром.
В апреле на строевой подготовке стали упорно готовиться к параду I мая. Генеральные репетиции шли по взводам, по ротам, в составе батальона и полка. 30 апреля был организован вечер для командного состава полка. Играл полковой оркестр, была художественная самодеятельность, накрыты столики: вино, пиво. Танцевали, пели. Я пригласил на вечер Настю Вельча¬ненко. Один из солдат исполнял песню о Финской воине.
Снег и холод землю застилает,
Ветер воет и уснуть не в мочь,
С грустью Маша друга вспоминает
В эту темную зимнюю ночь.
Лес, болота, надолбы и мины,
дым, ОГОНЬ И оружейный гром.
Он водитель боевой машины
сквозь преграды мчится напролом.
Флаг родной над Выборгом алеет.
Из лесов Финляндии домой
Он вернется, снова будет с нею
Славной Красной Армии герой.
Вечер был хороший. Ночь была очень темная, и я пошел проводить Настю. Мы вышли из клуба и перешли на другую сторону улицы. Как вдруг на противопо¬ложной стороне послышался выстрел из пистолета. Я тоже ухватился за кобуру, но тут же наступила тишина, слышно, играет гитара и кто-то пляшет "яблочко". Вдруг еще выстрел и слышно голос: "Играй!" Гитара снова заиграла. Как потом выяснилось, какой-то мл.лейтенант хватил лишку спиртного, вст¬ретил ребят с гитарой и давай ими командовать. Вскоре наряд его схватил и увел на гауптвахту. Наутро полк был построен для парада. Привели аре¬стованного, командир полка объявил ему 10 суток ареста, и что будет хода¬тайствовать о разжаловании его в рядовые. Парад прошел на высоком уровне.
2-го мая полк был построен по батальонам, ротам и взводам. Во главе была 1-я рота 1-го батальона. Ей командовал лейтенант Царьков Михаил, среднего роста, красивый, выпускник Казанского пехотного училища, я ему всегда завидовал. Полк прошел по городу под оркестр парадным строем, на¬род смотрел. Я из строя даже увидел свою тетку и помахал ей. Вышли за го¬род, приняли боевой порядок: станкачи, зенитчики - шли всю ночь. Был ус¬ловный противник, и мы наступали. Прошли 60 км, устали.
К утру пришли в Тоцк. Там уже была размещена 117 стрелковая дивизия. Нашему полку отвели место, и мы разбили лагерь. Повзводно и поротно установили палатки. Ком¬состав размещался поротно в отдельных палатках. В палатке комсостава пулеметной роты жили Брилев, Холуев и Сапелкин. У нас, запасников, тоже бы¬ла палатка на трех человек: я и двое из стрелковых рот. На территории ла¬геря в каждом полку была столовая, баня, магазин военторга, открытый клуб и столовая комсостава. Мы питались в солдатской столовой. Лагерь был не уютный, а место хорошее на берегу реки Самарки.
После устройства лагеря оборудовали стрельбища. Мишени были разные: появляющиеся перебежчики, батальонная пушка, пулемет - все, что необходимо для стрельбы из пулемета и винтовки. Со стрельбища был виден Бузулук: ок¬раина города, женский монастырь, церковь. Вася Холуев всегда подавал та¬кую шутейную команду: "Ориентир номер один, церковь, левее 020 домик, там Галька, Валька, огонь!". Ни Гальки ни Вальки, ни домика не было видно. Когда были в Бузулуке Холуев и Брилев дружили с девушками и в порядке шут¬ки всегда был у них разговор о девушках, но, как звали девушек, я не пом¬ню.
Я часто бывал в палатке у Холуева, Брилева и Сапелкина, у них была ги¬тара, все они играли на ней, а Вася Холуев пел песенку про "Аленький скро¬мный платочек.." Вечером и мы, запасники, тоже ходили в комсоставскую сто¬ловую, где было много разнообразных блюд, большой ассортимент вин, можно было отдохнуть. Мы засиживались там до глубокой ночи.
Почти каждый вечер заходил комдив Чернюгов С.С. Он был довольно веселый и часто напоминал нам: "Товарищи командиры! Я вам дал, что мог, и вы отдайте, что можете: боевую и политическую подготовку". Не было никогда ни одного пьяного, только у некоторых командиров до конца месяца не хватало денег. Сначала они собирали всю мелочь, а потом переключались на солдатскую кашу, приго¬варивая: "Как получу получку, так каша останется несъеденная".
Жизнь, слу¬жба проходила весело и дружно. Я уже должен был увольняться в запас, трехмесячный срок истек, но ритм жизни изменился.
Где-то в середине мая в полк прибыло на 45 дневные сборы человек 15 рядовых запаса из нашего села Алдаркино, моих сверстников: из них Гольцов М. и Нижегородов Г. попали в роту к Царькову М., а Дудников Е.К., Самсо¬нов А.Д., Бажуткин В., Степанов в 3-й батальон. Чувствовалось что-то неладное.
Однажды я дежурил по полку. Утром после физзарядки старшины рот вели людей на завтрак. Я стоял на перекрестке дороги, ведущей из штаба дивизии в столовую, и наблюдал за порядком и очередностью. Вижу, со сторо¬ны штаба дивизии идет группа человек 7-8 генералов. Впереди высокий суту¬ловатый, чернявый с полным ртом золотых зубов генерал-лейтенант. Я скомандовал: "Смирно!" и отдал рапорт. Он сказал: "Вольно", - подал мне руку, - "пе¬редай командиру полка, чтобы построил комсостав и вел в столовую артпол¬ка". Как потом выяснилось, это был генерал-лейтенант Ковалев, начальник боевой подготовки Красной Армии.
Мы пришли под навес столовой, где уже стояла классная доска. Сидели генералы разных родов войск, был даже адми¬рал, или вице-адмирал. Командный состав нашего батальона сидел близко от доски. У генерала была палочка и мел. Он чертил на доске позиции против¬ника и наших войск. Чертит траекторию и говорит: "Воевать будем только так!" - т.е. стрелять через голову своих войск, что уже применялось на финском фронте. Потом он рассказал нам новости о Красной Армии, затем мы пошли на полигон, и генерал показал нам новые штыковые удары, приемы шты¬кового боя. Показ завершился проверкой строевой подготовки полка, баталь¬она, роты и взвода. Первое место у нас занял взвод мл.лейтенанта Сапелкина В.
Однажды командир батальона ст.лейтенант Дитянцев П.И. собрал комсо¬став батальона: беседовал с нами на разные темы, рассказывал о себе, как учился в академии и др. Здесь же было объявлено о необходимости устрой¬ства своих семей, т.к. дивизия уезжает, а куда неизвестно. Командный со¬став начал устраивать семьи. Моя семья была на месте, в селе Алдаркино, мне не было заботы. Через некоторое время дивизия начала выезжать.
Дошел черед и до нашего батальона. Мне было поручено собрать мишени и другое оборудование стрельб. Я взял повозки, привез все оборудование в ла¬герь. Дитянцев и Яцкевич посмотрели: много занимает места, и решили все оставить в лагере.
Погрузили батальон, один вагон был штабной. С нами ехал комиссар (зам.по политчасти) полка Чепкасов. Было строго приказано: никому не выходить. В Бузулуке мы должны были погрузить фураж для коней: сено, овес. На станции столько было народу! Встречали и провожали, в том числе и из Алдаркино. Никого не отпускали. Наша рота стала заниматься по¬грузкой. Я подошел к комбату, Дитянцев мне разрешил алдаркинских выпус¬тить повидаться с женами. Но моей Маруси не было, сообщили, что она ждет меня домой. Я им сказал, что вооружен до зубов, пусть не беспокоиться, скоро встретимся.
Во время погрузки ко мне подошел мальчик лет 8-10 и спрашивает: "Куда, дядя, едете?" Я говорю: "Куда повезут." Он говорит: "А я знаю, куда вы едете. С немцем стукнуться!" Я посмотрел на него, откуда мальчик может знать. Потом встретил знакомую женщину, работницу железной дороги, она сообщила, что день и ночь идут военные эшелоны. Да, тут уж можно было понять, что-то неладно!
На одной из станций, не доезжая до Могилева, часов в 6-7 утра поезд пошел тихим ходом. Слышались тревожные сигналы. Народ бегал с противога¬зами. Я смотрел, слегка улыбался, думал, занятия по ОСВИАХИМу. Когда по¬езд остановился, послышался сигнал сбора комсостава. Мы побежали к штабному вагону, докладывали комиссару (зам.по политчасти командира ) полка. Он информировал нас, что немцы нарушили границу, началась война, солдатам пока не объявляйте.
Я был дежурным по роте, ехал в пульмановском вагоне, залез в вагон, бойцы спрашивают, что нового. Я знаю, что идет война, и у меня не было ни грамма волнения, я отвечаю, что все нормально. А на сле¬дующей остановке снова сборы к штабному вагону. Здесь уже была слышна с рупора речь Молотова, и комиссар сказал, чтобы мы объявили бойцам о войне. "Шила, - говорит, - в мешке не утаишь".
Я залез в вагон, взглянул на ребят, они все были молодые, красивые, они знали, что я должен что-то сказать, и я объявил о нападении фашистской Германии на СССР. Глядя на бойцов, можно было сразу определить моральное состояние каждого. Кто про¬должал играть на гармошке, кто подпевал, а кто и плакал. Некоторые проезжали свои родные места, дослуживали последний месяц.
Часов в 12 (позже-ред.) дня прибыли в Могилев. День был ясный солнечный. Стоянка была длительная. Над городом кружил фашистский самолет-разведчик "Рама". Он был высоко, зенитка стреляла, но не поражала. Мы приняли боевой порядок, ла¬дили "максимы" по зенитным целям, но стрелять не пришлось.
И вот прибыли на место разгрузки. Лес протяженностью 7-11 километров, Разгрузка была быстрая: из вагона - в лес. Вдоль железнодорожного полот¬на что-то было посеяно, но еще не взошло, а просто вскопанная полоса и вдоль неё канава. И вот мы должны были обходить посеянную полосу. На ка¬наве стоял комиссар полка и кричал: "Не топчите посев!" Я не забуду слова Васи Холуева: "Надо быть таким дураком, на пространстве четырех тысяч ки¬лометров фронта, льется кровь, а он защищает полоску", а было ли что посеяно, не знаю.
Лес уже был забит, нашлось место и нашему батальону. Все огневые средства были расположены на опушке леса, а тылы в середине леса, склады продовольственные тоже были на окраине, вещевые тоже на окраине. Была уста¬новлена наблюдательная вышка, на ней дежурил капитан летной части. Вот так была спрятана наша 117 сд. Сколько так могло продолжаться, если бы не случай.
Однажды в середине дня вдруг завыла тревожная сирена "Воздуш¬ная тревога". Поднялась паника, все бросились занимать свои места. Я то¬же побежал в расположение пулеметной роты. Я бежал через место расположения боепитания полка. Смотрю, один техник-оружейник залез в обтирочный материал, голову спрятал, а ноги торчат. Я его пнул и сказал: "Ноги тоже надо беречь!" Когда я подходил к своей роте, навстречу ползли два солда¬та: побелели, испугались. Я заругался и вернул их, они сознались, что боятся.
Шла стрельба изо всех огневых средств. Только наши "максимы" не стреляли. А всему причиной была паника. Недалеко от нас был аэродром бомбардировщиков ТБ-3, ТБ-5, они уходили на задание, поднимаясь из-за леса. Наши зенитки в них стреляли. Все это повторилось еще раз. Дело бы¬ло к вечеру. Подали сигнал сбора командного состава, всех собрали, при¬ехал генерал-майор Казаков. В одной шеренге стояли командование дивизии, командиры полков и все остальные командиры. Генерал встал на приготовленную площадку и начал говорить: "Что вы делаете, сукины дети, вы погубите дивизию: одна фашистская бомба - и вы отвоевались! Что вы делаете, вы стреляете в своих доблестных летчиков, которые летят на задание!"
В это время командира дивизии не было, а замещал его полковник Свиридов Пётр Иванович. Мы смотрели на тучного полковника: у него тряслись усы и сам он, нам было стыдно. Генерал много не говорил: "Приеду через 20 минут, не наведёте по¬рядок, застрелю собственной рукой!"
Генерал уехал, а Свиридов продолжал стоять. К нему подходили командиры полков, предлагали, что нужно сделать и тут же делали. Мы стали рассредотачиваться. Наш батальон тоже получил район обороны. Приказ генерала был выполнен досрочно. Черниговский лес дал нам понять, что идет война, наложил на нас много дел и забот.
Вася Холуев заполнял свой дневник в Черниговском лесу при мне, писал открыто со всеми подробностями. Его дневник после гибели вроде взял старшина ро¬ты. После ухода из леса мне как-то пришлось ехать снова в этот лес, там оставалось складское хозяйство, лес был нетронутым. Позже лес был разбом¬блен.
Получили приказ двигаться на Гомель. Недалеко от места первоначаль¬ной разгрузки была деревня, из деревни шло несколько дорог. Меня назначи¬ли дежурить, указывать, куда какому полку двигаться. Основная дорога была Чернигов - Гомель, протяженностью где-то 110 км, прямая, выстланная булыжником. Она шла в лесных массивах, но иногда и открыто. Двигаться по ней всем вместе было нельзя, немцы дорогу контролировали и делали налеты. Простоял я целый день, стало темно, движение по дороге прекратилось. Я зашел в один из домов, попросил у женщины отдохнуть до утра.
Рано утром сел на попутную машину и поехал догонять свой батальон. На одном остано¬вочном пункте меня заподозрил какой-то старшина. Он мне тоже показался
мне подозрительным тем, что он за мной наблюдает. Я видел, как он доложил обо мне одному подполковнику. Подполковник приказал: "Веди его ко мне!" Я сам подошел и доложил: "Я такой-то, бывший курсант Краснокутских курсов". Я узнал подполковника, он был заместителем начальника курсов и здесь за¬стрял. Подполковник отругал старшину: "Не морочь мне голову!" Потом я до¬гнал свой полк. Где-то недалеко от Гомеля налетели на нас юнкерсы, это была первая бомбежка и испытание.
В Гомель мы вошли поздно вечером. Так устали, что спали на ходу. Мы шли во главе роты: я, Холуев и Сапелкин, и я ударился головой о столб. Подошли к колонне, умылись, сон пропал. Вышли на окраину города, расположились в лесу и отдыхали до утра. Затем двину¬лись на Жлобин. В одной повозке первого взвода были запряжены две матки-красавицы, по дороге между Гомелем и Жлобиным у ездового что-то случилось с гранатой, и он её выбросил вперед. Граната угодила между лошадь¬ми, и обоим маткам вырвало животы, висели кишки. Лошадей выпрягли, коман¬дир роты лейтенант Яцкевич отвел лошадей в сторону и застрелил. Достигли Жлобина, заняли оборону на левом берегу Днепра.
Однажды меня вызвали в штаб батальона. Начальник штаба 3 б-на ст.лейтенант Лошкарев мне сказал: "Будешь командиром связи от батальона до штаба полка». Дитянцева не было, с утра его вызвали в штаб полка, и он пошел в тыл ба¬тальона, где находились обозы и лошади, хотел верхом ехать в штаб полка. Но коневода и лошадей он не нашел и пошел искать штаб полка пешком. Штаб полка между тем продолжал требовать человека от батальона. По уставу дол¬жен был идти адьютант (начальник штаба), а Лошкарев послал меня. Я взял в руку телефонный провод и напрямую пошел в штаб полка.
Штаб полка распо¬лагался в 7-8 километрах от штаба батальона в сосновом лесу... Я прибыл в штаб полка, доложил командиру 275 полка майору Монову Василию Прохоровичу. Тот направил меня к начальнику штаба полка майору ПоляковуАрсению Фёдоровичу . Майор отвел меня в сторону и спросил, есть ли у меня бумага и карандаш. Я кивнул. Легли на траву, он мне начал диктовать: "Боевой приказ номер один, третий батальон..." В приказе гово¬рилось, во сколько батальон должен выступить, в каком составе, кто должен поддерживать, кто должен придаваться, маршрут движения, пункты, высоты, время и т.п. Я почти исписал тетради. Повторил, что написал и спросил кар¬ту и взвод саперов, который упоминался в приказе. Карту он мне не дал, саперов у него не было, он дал нам взвод химиков, которыми командовал мл. лейтенант Иванов, лесник из Бузулука. Я Иванова предупредил: "В 20.00 тре¬тий батальон выступает, ты поторопись".
Я только отошел от начальника шта¬ба и вышел на дорогу, встретил комбата Дитянцева. Он был сильно усталый, с плохим моральным настроением. Я доложил о приказе и спросил: "Прочесть или вернемся в штаб полка?" Мы вернулись, Дитянцев попросил у майора Мо¬нова лошадей доехать до штаба батальона. Лошади, штук 5-6, стояли привя¬занные, но Монов не дал, и мы пошли пешком. Время уже было позднее. Дитян¬цев сказал:"Я теперь не вояка." Пришли в батальон, Дитянцев собрал команд¬ный состав, объяснил задачу, обстановку. Собрались по-боевому и вышли.
Прошли мост. Город был тихий, уже вечерело (темнело), людей было мало. Кое-где под углами стояли танки, говорили, что корпус. Прошли город, шли по заданному маршруту. Была какая-то деревня, высота. К трем часам ночи мы вышли на заданный рубеж. Вышел только наш 3-й батальон, а остальные два батальона должны были прибыть утром, они не управились, опоздали.
Часов в 4-5 наша дальнобойная артиллерия открыла огонь, и мы пошли в наступление. Все шло хорошо, немцы отступали. Мы наступали, а фланги у нас были открыты. Немцы ударили во фланг, некоторые бойцы стали колебать¬ся, уже пятились назад, настал перелом. В этот момент командир батальона ст.лейтенант Дитянцев П.И. встал во весь рост и сильно закричал:"Вперед! ", и был убит пулеметной очередью на месте. Мы стали отходить, немецкие тан¬ки были уже у нас сзади. Были случаи, что бойцы садились сзади на немецкий танк и ехали к Жлобину, а если люк танка открывался, то туда бросали гранату.
Я отходил со своими бойцами, несли раненых. Один из раненых был бузулукский, принесли его в Жлобин, я открыл какую-то квартиру, прибежа¬ла санитарка Нина Ляпина, дала ему спирту. Он был голодный, выпил, силь¬но испугался. Я нашел хлеб, сахар, он с жадностью ел. У него была разби¬та кисть руки, медсестра перевязала руку. Он просил, чтобы я его застре¬лил. Мы посадили его в парную повозку. В городе скопилось много войска, вся дивизия и другие части. Когда шли по мосту, узнали, что мост приготовлен к взрыву. Поздно вечером мост был взорван. А когда взорвали железнодорожный мост, я не помню.
Мы заняли оборону в том же месте, откуда вышли. Потери были большие. Был убит командир батальона Дитянцев, ранен в горло командир пулеметной роты Яцкевич, пропал политрук роты. Он был грузин или армянин по нацио¬нальности. Он каким-то путем задержался в одной деревне, а там уже были немцы. Он переоделся в женскую одежду, лег в кровать и лежал, притворив¬шись больным. Немцы заходили, смотрели, он был на лицо худой, похожий на старую старуху. Поживиться немцам было нечем. Пролежал он до вечера, по¬том переплыл Днепр, нашелся, заболел с перепугу и оказался в госпитале, но он не был ранен. Больше его у нас не было.
Не оказалось Брилева, адьютанта комбата, Кулакова и оперуполномоченного, сбежали из боя. Потом они нашлись под Гомелем. Кулаков вернулся сам, адьютанта расстреляли, а Бри¬лева в другую часть отправили. Про пропавшего политрука была большая ста¬тья в дивизионной газете. Его кто-то из нашей роты посещал в госпитале. В бою мы потеряли один расчет и четыре пулемета.
На второй день мы пред¬ставили от рот заместителю начальника штаба полка капитану сведения о потерях в людях и технике. Начальника штаба не было, я встретил его по¬том в 1942 году в плену в Хамельсбурге (майор Поляков был в плену). Штаб полка был тоже на старом месте, там я встретил Хардина, Бредихина, они в бою не участвовали, и Иванова. Он мне рассказал, что батальон не нашел, ночью наткнулся на не¬мецкую разведку, они весь взвод уничтожили, он случайно вырвался.
Комис¬сар полка еще с вечера создал из медработников группу поиска, чтобы
найти командира полка майора Монова. Они ночь где-то лазили, но без успеха. Он истерически кричал на них и снова рассылал их, они молчали: "Найдите живого или мертвого Монова!" Мы смотрели на комиссара и думали: "Насколько глупые действия. Был бы он на поле боя, возможно бы понял, что поиск бесполезен".
После сборов и совещания на нашу роту дали два пулемета "Дегтярев" станковых, из людей одного мл.лейтенанта Хохлова, я его знал, он бил при¬зван из запаса. Мы шли с Хохловым по тропе вдоль телефонного провода, ме¬сто было открытое. Нас обстреляли, когда до кустарников оставалось мет¬ров 15-20. Хохлов шел метрах в десяти сзади. Слышу, он крикнул мне: "Рани¬ло!" Я подбежал и затащил его в кустарник. Он был на ногах, я только ему помог. Ранен он был в висок, но в памяти, разговаривал нормально. Я пере¬вязал его полотенцем. Немцы вели обстрел из ротного миномета. Я хотел ве¬сти его обратно, но он сказал: "Дойду сам", взял в руку провод и пошел. Что с ним било дальше, я не знаю.
Я пришел в роту, где были Холуев и Сапелкин, обо всем им рассказал. Нас осталось трое, старшина роты четвертый, пом.политрука - пятый. Мы попросили старшину привезти нам наши вещи, которые находились на повозке немного в тылу. Хотели побриться, переоде¬ться. Но там ничего не осталось, немцы все расстреляли. Так мы остались не бритые, не переодетые, там были парадные костюмы и выходная одежда.
Штаб батальона тоже разместился на старом месте. Комбата не было. Мы с Васей Сапелкиным часто поглядывали на бронепоезд, он стоял от нас 200-400 метров слева. Мы сначала думали, что он тоже держит оборону в соста¬ве нашей дивизии, но потом убедились, что он не имеет признаков жизни. Сапелкин сказал, что он служил на бронепоезде, знает его вооружение: там есть и пулеметы "максим". Мы с ним решили посетить бронепоезд. На второй или на третий день мы пошли. Скрытно ползком, где как пришлось. Бронепоезд стоял высоко на насыпи, вход был слева по ходу, лицом к Жлобину. Мы зашли внутрь, все было новое чистое. Признаков человеческой жизни не было. Из продуктов, вещей тоже ничего не было. Не было и стреляных гильз. Я стал снимать тела "Максим", они были без катков и щитов, только заря¬жены лентой. А Вася Сапелкин разглядывал город в амбразуру. Он выбрал пушку в правом углу, из которой можно было обстреливать весь город. Я тоже посмотрел в амбразуру.
На правой стороне на окраине города были на¬весы кирпичного завода. Хорошо было видно. Под навесами стояла немецкая батарея, и мы открыли по ней огонь. Било видно, как немцы бегали. Затем мы перенесли огонь в район церкви. Стреляли без прицела, а прямой наводкой через отвод. Я подавал снаряды, а Вася действовал: после каждого выстрела открывал затвор, смотрел на цель через ствол. И вдруг Сапелкин крикнул:"Бежим!" Я не понял, в чем дело. Он сказал: "Заклинило снаряд в стволе пушки". Мы быстро вышли: то ли через дверь, то ли через люк в полу, взяв два ствола пулемета. Поползли вдоль насыпи по левой стороне по ходу поезда. Мы отползли метров 40-50, послышался взрыв. Мы увидели, как впереди справа вверх взвился квадратный кусок железа. Потом, второй взрыв. Мы убедились, что в безопасности, переползли на правую сторону и стали пробираться в роту. За это время пожар и взрывы усилились. Мы только смотрели на это зрелище.
О том, что мы были в бронепоезде, знали только я, Сапелкин и Холуев. Мы побаивались рассказывать, мы же не соби¬рались его взрывать, а хотели только взять пулеметы. А когда посмотрели в амбразуру, захотелось попугать немцев. Причины взрыва я до сих пор не знаю. Возможно, немцы ударили по нам бронебойно-зажигательным снарядом, когда узнали, что бронепоезд жив. А возможно взрыв произошел от снаряда, что заклинило в стволе: Сапелкин говорил, что снаряд не мог пройти, на¬грелся ствол.
Левее моста занимал оборону 240 сп, он был далеко от бронепоезда.
Итоги первого боя были неудачны. Монов опоздал вывести остальные ба¬тальоны, фланги остались у нас открытыми, и мы попали в клещи. Командный пункт дивизии находился недалеко в деревне. Когда мы отходили, комдив тоже отходил на машине, и что-то с машиной случилось, говорили, что застряла. Бойцы нашего батальона помогали, но не вытащили. Комдив взорвал её гранатой, сам был ранен, а когда прибежал в Жлобин, нашел командира танковой части и застрелил его за то, что тот не применил танки. Все это из раз¬говоров, а как было точно, я не знаю.
Автор
Тема: мл.лейтенант Леженин Фёдор Иванович: от комвзвода до комбата за 3 месяца. (Прочитано 3480 раз)