Перейти в ОБД "Мемориал" »

Форум Поисковых Движений

Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
Расширенный поиск  

Новости:

Автор Тема: Из книги Вильница И. Е. "Жизнь и любовь"  (Прочитано 51 раз)

444 иптап

  • Опытный пользователь
  • Участник
  • ***
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 1 698
  • Владимир Байбаков

ВИЛЬНИЦ Исаак Ефимович (05.12.1920-02.08.2010), офицер-фронтовик.
Уроженец города Витебска - областного центра Беларуси. Еврей.
Призван 8 августа 1941 года Выборгским РВК города Ленинграда.
Участник Великой Отечественной войны с августа 1942 года на Карельском фронте.
По состоянию на июнь 1944 года - техник артиллерийский 444 Александрийского иптап РГК, техник-лейтенант по воинскому званию.
Награждён орденом Отечественной войны I степени и медалью "За боевые заслуги" (24.06.1944).
В 1985 году в честь 40-летия Победы и как здравствующий ветеран-фронтовик, награждён орденом Отечественной войны II степени.




3. Карельский фронт
     Я получил сравнительно хорошее назначение начальником арттехнической мастерской в 444-й Истребительно-противотанковый полк РГК (Резерва главного командования), где прослужил до конца войны. Полк располагался на Ребольском направлении; на поезде я доехал до станции Реболы, а оттуда, продрогший, добирался на попутных машинах еще 60 км. до штаба полка. В штабе я представился командиру полка, опытному артиллеристу, полковнику Гусынину*. Тот посмотрел на мое экзотическое обмундирование и произнес: «Сначала тебе надо переменить форму, а затем иди принимай артмастерскую. Там мастера свое дело знают». Мне выдали добротный, мягкий полушубок, шапку-ушанку и в, дополнение к сапогам, хорошо скатанные валенки.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
* - ГУСЫНИН Павел Михайлович (1898-1943), командир 444 аиптап (с февраля 1942 года по 12 сентября 1943 года), полковник. Член ВКП(б). Уроженец города Саратова - административного центра одноимённых района и области Российской Федерации. Русский. Жена - Гусынина Фаина Ивановна, проживавшая по адресу: РСФСР, Саратовская область, город Саратов, улица Чернышевского, дом № 191. Призван Саратовским ГВК Саратовской области. Погиб 12 сентября 1943 года при артналёте противника и был похоронен в селе Дейкаловка Зеньковского района Полтавской области Украинской ССР. - прим. ВВБ.
 
     Наш полк приравнивался к гвардейским частям, на рукавах гимнастерки и шинели мы носили особую эмблему (скрещенные стволы пушек) и получали полуторный оклад. Основное вооружение — 76 мм полуавтоматические пушки (УСВ) с клиновым затвором, конструкции Грабина. Ствол этого орудия устанавливался также на танках Т-34 и на самоходных установках. Орудие применяло осколочно-фугасные и бронебойные снаряды. В 1943-44 гг. для наших орудий были созданы подкалиберные (с большой скоростью) и бронепрожигающие (кумулятивные) снаряды, которые пробивали броню немецких
«тигров» и «пантер».
     Часть орудий нашего полка стояли в укрытиях по обочинам шоссе и были готовы открыть огонь прямой наводкой по танкам противника. Другая часть располагалась в лесу, на закрытых позициях; в этом случае огонь открывал командир взвода управления или командир батареи, которые устраивали наблюдательные пункты высоко на кронах деревьев и оттуда обнаруживали цели противника с помощью стереотрубы. Первый выстрел обычно был пристрелочным, и цель поражали после 3-4-х выстрелов. С закрытых позиций огонь открывали редко (примерно раз в неделю), т. к. существовал приказ — экономно расходовать боеприпасы.
      В моей артиллерийско-технической мастерской было всего семь человек. Заправлял хозяйством старшина Беспальчук, старший сержант Васильев держался самоуверенно и дерзко, два мастера, сержанты Григорьев** и Чекуров***, с последним мы дружили. Григорьев был из Ленинграда, водился там со шпаной, имел хороший голос и на всех офицерских застольях пел фронтовые песни. Еще два мастера ефрейтора, один из которых, имея золотые руки, делал из гильз художественные поделки (портсигары, зажигалки и др.). Замкнутый, молчаливый сержант ремонтировал телефоны и радиоприемники. Если этот человек дорывался до водки или самогона, то продавал все свое обмундирование и уходил в глубокий запой. Мои мастера разыскивали его в какой-нибудь избе и приводили без шума в мастерскую.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
** - ГРИГОРЬЕВ Михаил Николаевич (1922), старший слесарь артиллерийской мастерской 444 Александрийского лап 20 Звенигородского тк, красноармеец. Русский. Призван 10 июля 1941 года Слуцким РВК Ленинградской области. Награждён медалью "За отвагу" (24.02.1944) - прим. ВВБ;
*** - ЧИКУРОВ Николай Иванович (14.10.1921-02.11.1991), бывший старший орудийный мастер артиллерийской мастерской 444 Александрийского лап 20 Звенигородского тк, старший сержант. Уроженец деревни Кроминская Абакановского сельского поселения Череповецкого района Вологодской области Российской Федерации. Русский. Домашний адрес во время войны: Мурманская область, станция Зашеек Лесозавод, улица Заводская, дом № 23. Призван 3 августа 1941 года Кировским РВК города Мурманска Мурманской области. Награждён медалью "За отвагу" (24.02.1944). В 1985 году в честь 40-летия Победы и как здравствующий ветеран-фронтовик, награждён орденом Отечественной войны II степени. - прим. ВВБ.

     Наша мастерская-летучка в автомашине «ГАЗ» с фанерным кузовом обычно находилась вблизи штаба полка, а личный состав мастерской, как и все другие бойцы и офицеры, жили в благоустроенных бревенчатых землянках с обогревом печкой-буржуйкой. Помимо нашей мастерской, в каждой батарее был свой мастер, технической работой которого руководил я. Можно с полным основанием считать, что техническое обслуживание артиллерии в полку находилось на высоком уровне.
     Первое задание которое поручил мне командир полка звучало так: «Проверить у всего личного состава полка, включая офицеров, знание личного стрелкового оружия с выставлением оценок. Срок — одна неделя». Командир полка даже представить не мог что мы в академии вообще не знакомились со стрелковым оружием. Пришлось мне под каким-то предлогом взять карабин-винтовку и изучать её по руководству; трудно оказалось разобрать затвор. Проще было освоить новые автоматы «ППШ» (пистолет-пулемет Шпагина) с дисковым барабаном, а офицерский пистолет «ТТ» я изучил как только его получил.
     От штаба полка до батарей примерно 3-4 км я пошел на лыжах в сопровождении мастера. С офицерами батарей, которые уже знали о приказе, у меня установились доброжелательные отношения; мне отвели теплую землянку и поставили там самодельный стол. Для начала я вызвал двух старших сержантов, командиров орудий. Первого спросил: «Возьмите винтовку, разберите затвор и называйте все части». Я внимательно смотрел на все его действия. Второго — попросил собрать затвор и повторить названия частей. Если происходила заминка, то просил первого, самого толкового, помочь второму. После нескольких опрошенных я уже сам стал разбираться в устройстве затвора. Опрос пошел быстрее, и половина опрошенных получали отличные оценки. Когда я сдал ведомости, то получил благодарность от командира полка.
     В полк поступила новая универсальная смазка (№21), годная для зимних и летних условий. Мастерская поочередно, за месяц разобрала все основные части орудий и обработала их новой смазкой. Кроме того, после каждой стрельбы и раз в две недели профилактически полагалось проверять противооткатные устройства; эту операцию мы научили выполнять мастеров батарей.
     На нашем участке Карельского фронта активных боевых действий не велось. Зимой 1942 г. происходила знаменитая Сталинградская битва, и командир нашего полка в помощь Сталинграду решил устроить вылазку разведчиков с задачей захвата «языка». Эта затея не удалась: разведка натолкнулась у противника на хорошо налаженную охрану и, отстреливаясь, вернулась ни с чем. В свою очередь, немцы совместно с финнами направили в наши тылы группу лыжников, которые по лесным тропам прошли незамеченными до тылов армии у станции Реболы. Они захватили со складов вещевое имущество и попугали девушек из банно-прачечного отряда. Когда эта группа, растянувшись цепочкой, возвращалась обратно, она попала в поле зрения армейской артмастерской. Там стоял только что отремонтированный счетверенный зенитный пулемёт, его установили у открытого окна, и опытные оружейные мастера, умеющие точно пристреливать оружие, открыли убийственный огонь по цепочке лыжников. Большая часть сразу же была убита или ранена, а остальные в беспорядке разбежалась по лесу. Потребовалась неделя чтобы выловить этих уцелевших лыжников, а в частях усилили охрану. (Иногда по ночам мне приходилось дежурить по охране штаба полка, и я мучительно боролся с одолевавшим меня сном).
« Последнее редактирование: 15 Октябрь 2019, 09:37:50 от 444 иптап »
Записан

444 иптап

  • Опытный пользователь
  • Участник
  • ***
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 1 698
  • Владимир Байбаков
Re: Из книги Вильница И. Е. "Жизнь и любовь"
« Reply #1 : 12 Октябрь 2019, 13:57:27 »
4. Переформировка
     Почти сразу после прощания с Зикой* наш полк получил предписание срочно отправиться на переформировку.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
* - ВОЙТЕЦКАЯ Зинаида Витальевна (1920), ветеран-фронтовичка. Уроженка города Череповца - административного центра одноимённого района Вологодской области Российской Федерации. Домашний адрес во время войны: РСФСР, Ленинградская область, город Ленинград, Максимильяновский переулок, дом № 11, квартира 52. По состоянию на август 1944 года - служащая хозяйственного взвода 444 Александрийского иптап, сержант по воинскому званию. В 1985 году в честь 40-летия Победы и как здравствующая ветеран-фронтовик награждена орденом Отечественной войны II степени. - прим. ВВБ

     Орудия прикрепляли к зарядным ящикам, в которых перевозили боеприпасы, а те — уже к крюку трактора СТЗ (Сталинградского Тракторного Завода). Эта неуклюжая цепь передвигалась как гусеница, со скоростью 7-8 км/час. Бойцы располагались кто как мог на лафете, а многие шли пешком. Хорошо что было лето, а каково расчёту при 20-30 градусах мороза? Это — в истребительно-противотанковом полку, от которого требовалась мобильность. В полковой артиллерии в основном использовали конную тягу. Я вспомнил что было горько (и обидно за страну) наблюдать, как в начале зимы 1939 г. через Ленинград ночами проезжали сотни повозок на конной тяге, которые везли старые полковые пушки и боеприпасы для армии в позорной Финской войне.
     Постепенно наш полк разместился на эшелоне, и почти без остановок мы прибыли в город Коломну, в учебный артиллерийский лагерь; офицеры жили в селе неподалеку от города. В полк стали поступать на замену тракторов американские грузовики — студебеккеры, а для командиров батарей джипы-виллисы. Студебеккеры имели три пары ведущих колес (одну спереди и две сзади), и на каждой четвертой машине на переднем бампере закреплялась мощная лебёдка, что позволяло вытаскивать машины при любой распутице или вытаскивать тросом с «ничейной» земли наши подбитые орудия. Кузов у машин просторный, покрытый плотным, непромокаемым брезентом на стойках. В таком кузове разместили снаряды в деревянных ящиках, и ещё оставалось достаточно места для отдыха или сна расчёта орудия. Зарядные ящики списали, как ненужные. Для артмастерской тоже выделили студебеккер, который мы обшили тонкими досками и утеплили. Весь личный состав полка от рядовых до офицеров не мог нарадоваться на эту чудесную американскую технику.
     После переформировки наш полк принимал участие в заключительной фазе боёв на Курской дуге, затем вёл активный огонь при окружении и разгроме немецких дивизий в Корсунь-Шевченковской операции и дошёл с боями почти до Берлина.
<...>
     Когда наша переформировка заканчивалась, я случайно узнал что начальник факультета Артиллерийской академии полковник Веригин, который хорошо относился ко мне и симпатизировал Зике, находится в Коломне и набирает из военнослужащих новых слушателей в академию. Я зашёл к нему, он тепло поздоровался и расспросил о службе. Даже поинтересовался, не выдают ли нам на лето лёгкие сапоги из плащ-палаток, которые на самом деле шили наши сапожники-умельцы, ведь в жару в хромовых или кирзовых сапогах ноги противно прели. Потом, как бы невзначай намекнул, мол не думаю ли я закончить полный курс академии. Я чуть подумал и ответил: «А кто же тогда будет гнать немцев на фронте?». Мне, действительно, не хотелось покидать наш полк и возвращаться на учёбу. Вероятно, я совершил большую ошибку на жизненном пути, но такова была моя судьба.
     Вскоре мы погрузились в эшелон и почти без остановок помчались на Курскую битву. Если поезд шёл быстро, то колеса выстукивали на стыках рельс: «Зика, Зика, Зика…», когда поезд замедлял ход то звучало: «На фронт, на фронт, на фронт…».
« Последнее редактирование: 14 Октябрь 2019, 14:53:30 от 444 иптап »
Записан

444 иптап

  • Опытный пользователь
  • Участник
  • ***
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 1 698
  • Владимир Байбаков
Re: Из книги Вильница И. Е. "Жизнь и любовь"
« Reply #2 : 12 Октябрь 2019, 15:29:53 »
5. Второй Украинский фронт
     ...Командование, вероятно, намечало пустить наш полк в бой в районе Прохоровки ещё к 12 июля, но мы опоздали и прибыли на разгрузку когда уже началось наступление Степного фронта на Белгород. Сразу же на своих колёсах мы отправились мимо Прохоровки через поле, на котором произошла танковая битва. Слева и справа на поле оставались сотни обгоревших или подбитых немецких танков и наших «Т-34» — картина жутковатая.
     Артиллерия полка с ходу включилась в бой за какое-то крупное село. Я отправился с мастером на батареи и по пути увидел настоящее лицо войны. Там и тут валялись убитые гитлеровцы, которых ещё не успели убрать похоронные команды. Карманы мундиров были обшарены и часы сняты.
     Вблизи нашей батареи, ведущей огонь, на земле лежал тяжело раненый советский боец, он стонал, но никто не удосужился отвезти его в медсанбат. Мимо батареи по дороге вперед и в тыл проезжали автомашины и конные повозки. Я попытался остановить машину, но она промчалась мимо. Тогда я достал пистолет и, размахивая им, остановил конную повозку, идущую в тыл. Сержант возница грубо закричал:
— Убери свою махалку. В чём дело, так твою м…
— Тут раненый боец стонет. Отвезите в медсанбат!
— Да он не из нашей части; это дело санитаров, а нам некогда с ним возиться.
— Поимейте совесть, ведь сами можете оказаться в таком же положении.
— Ну ладно. Помоги положить на повозку.
     Они перевернули стонущего бойца на плащ-палатку и погрузили в повозку.
<...>
     Вот один из эпизодов фронтовой работы артиллерийской мастерской.
     В ходе наступления передовые отряды пехоты при поддержке нашей артиллерии иной раз отрывались от основных сил. Так было и на этот раз, когда командиры двух батарей попросили меня осмотреть орудия после перехода и подготовить их к бою. Я вместе с мастерами Григорьевым и Чекуровым пошёл на передовые позиции. После того как мы проверили и отрегулировали механизмы и противооткатные устройства орудий, можно было осмотреться. Орудия стояли фактически в боевых порядках пехоты в поле, на окраине лесной рощи. В полевой бинокль можно было разглядеть, что вдали на расстоянии 2-3 км находилась немецкая пехота и группа из 10-12 танков, которые, очевидно, собирались контратаковать. Осторожный Григорьев сказал мне: «Товарищ начальник (так не по-уставному в мастерской звали меня), мы свою работу сделали, пора уходить». Чекуров поддержал его: «Да, нам тут больше делать нечего, надо уходить». Я сначала, из бравады, думал остаться, но что я мог сделать со своим пистолетом «ТТ» против «тигров»? Мы собрали инструменты и пошли в штаб, как раз когда наши орудия открыли огонь. Отойдя километра два, мы увидели на холмике несколько офицеров; старший из них, возможно генерал (на плечах у него была плащ-палатка), подозвал меня.
     — Товарищ старший техник-лейтенант, — разобрав мое звание на погонах, обратился он, — Вы идёте из рощи, где стоит наша пехота. Что там происходит?
      — Бойцы окапываются, и наши две батареи истребительно-противотанкового полка готовы открыть огонь. Вдали видна немецкая пехота и примерно 12 танков. Возможно, будут атаковать.
     Я думал что меня отчитают за то, что мы покинули место боя, но, к моему удивлению, генерал, обращаясь скорее не ко мне, а к стоящим рядом офицерам, в раздумье произнёс:
     — Туго им придется, но нет у меня сейчас резервов, помочь им некому.
Потом, уже обращаясь ко мне, добавил: «Спасибо за информацию. Вы можете идти».
     Утром мы узнали что был жестокий бой. Немецкие танки ударили по флангам, наши орудия подбили четыре танка, но и мы потеряли пять орудий, не говоря уже о убитых и раненых.
     Вечером мы снова отправились туда. Нашим войскам пришлось отступить на 1-2 км, но дальше немцам продвинуться не удалось. Подбитые фашистские танки и наши разбитые орудия теперь оказались на ничьей земле. До заката подобраться к орудиям было невозможно: местность просматривалась, и немцы вели пулемётный огонь. Операцию отложили до ночи. В полной темноте на опушку леса на самом тихом ходу подогнали два студебеккера с лебёдками. Команда из пяти мастеров вместе со мной разделилась на две группы по три человека, и мы ползком, держа в руках концы тросов от лебёдок, добрались до разбитых орудий. Двигаться приходилось медленно, т. к. немцы через каждые 10-15 минут пускали осветительные ракеты, и тогда мы замирали. Также, работая с перерывами, надёжно закрепили концы тросов к разбитым орудиям и, включив лебёдки, вытянули сначала два, а со второй попытки ещё три орудия. Немцы, чувствуя что-то подозрительное, открывали беспорядочный пулемётный огонь, но что происходило в действительности они не догадались; наши мастера, укрываясь за щиты орудий, потерь не понесли.
     Подбитые орудия отвезли в тыл и там в спокойной обстановке разобрали их на отдельные узлы. Вновь удалось собрать три годных для боя орудия. За эту операцию все участники получили медали; только старший мастер Васильев втихаря добрался до командира полка и доложил ему, что, якобы, всю основную работу проделал он сам. Его и наградили орденом Красной звезды. (Позже Васильев совершил ночью кражу из полкового склада, его судил трибунал, лишил наград и послал в штрафной батальон. Без него в мастерской работать стало спокойнее).
     Через несколько дней прибыли ожидаемые резервы пехоты, и наше наступление продолжалось в направлении на Полтаву и далее к Днепру, на Черкассы, теперь уже в составе 2-го Украинского фронта, в который переименовали Степной фронт.
     Когда потери людей происходят в бою, то их порой невозможно избежать, и с этим приходится мириться. Но досадно терять людей в тыловой обстановке. В связи с этим я расскажу о гибели нашего опытного командира полковника Гусынина.
     Нежданно в полк прибыло пополнение женщин-поварих для батарей. Их мобилизовали, обучили кашеварить, и они
должны были заменить годных к строевой мужчин-поваров. Полковник приказал построить женщин перед штабом и сам
вышел их осматривать. Почти все — плотно сбитые деревенские девушки, некоторые из Чувашии. Только одна из них городского вида, стройная и довольно симпатичная кокетливо строила глазки любопытным офицерам. Гусынин основательно обошёл и осмотрел всех спереди и сзади, а когда проходил мимо этой смазливой, та ему подмигнула. Она, видно, знала, что на батарее ей, в лучшем случае, предстоит быть походно-полевой женой (ППЖ) у командира батареи или, что хуже, она может достаться батарейному старшине. (Это фактически и произошло почти со всеми). Уж лучше, решила она, быть ППЖ у самого командира полка. Ещё раз бегло осмотрев женщин, полковник приказал: «Всех послать в батареи, а эту, — он показал пальцем, — ко мне поварихой». Гусынин обычно занимал лучший дом в селе, туда и проводили приглянувшуюся ему. При наступлении штаб полка приближался к линии фронта на расстояние 3-4 км, и тогда вражеские снаряды зачастую разрывались рядом со штабом.
     Боевой командир Гусынин, который всю жизнь провёл на военной строевой службе, вероятно, растаял от ласк молодой девушки и решил покрасоваться перед ней. В распахнутой шинели, без полковничьей каракулевой папахи он вышел из дома во двор. Его молодая подруга выглянула из крыльца и позвала: «Иди домой, опасно, идёт обстрел». Полковник гордо ответил: «Ничего, я заговорённый, меня не достанут». И как раз в это мгновение во дворе разорвался снаряд, осколок пробил голову нашему командиру. Мы похоронили его с почестями, прогремел прощальный оружейный салют.
     Нам долго не присылали замены, полком командовал заместитель, а фактически боевой работой руководил молодой,
но толковый начальник штаба майор Пурышев.
     Ещё один трагикомический, а, вернее, начавшийся комически, но закончившийся плохо эпизод. Одна из батарей подбила танк противника. Взводом в батарее командовал весёлый, бесшабашный лейтенант Полозков, его любимая присказка была: «Меньше взвода не дадут, дальше фронта не пошлют». Лейтенант вместе с ординарцем в сумерки проползли к подбитому танку и забрались внутрь чтобы подобрать кое-что из трофеев. Пока они там шарили, немцы (как делали и мы с подбитыми орудиями) зацепили тросом танк и оттащили на свою территорию. Больше мы о них ничего не слышали.
     Для меня самым неприятным и опасным был переход из штаба полка на батареи, если путь на отдельных участках наблюдался и простреливался вражеским снайпером. В отличие от разрыва снаряда, который не предназначен лично для тебя, и всё зависит от судьбы: повезёт или нет, пуля снайпера именно нацелена на тебя, и ты чувствуешь себя как живая мишень.
<...>
     Боевые потери людей случались и среди нашей мастерской. За всё прошедшее время моей службы никто ни разу не приезжал контролировать техническое состояние наших орудий. И вот, в период краткого, относительного затишья в боях, из фронтовой инспекции заявился майор, командированный в полк с целью проверки ухода за орудиями. Чудеса да и только, ведь на фронте надо чтобы орудия стреляли, а всё остальное несущественно. Подумав, я сообразил что майор приехал, чтобы, побывав на боевых позициях, получить в награду орден (в глубоком тылу ордена давали редко). Я предупредил майора, что проход на батареи опасен: открытые места обстреливаются противником. «Ничего, дойдём», — бодро ответил он. Всё-таки для безопасности мы решили идти на батареи ещё в сумерках, до рассвета. На этот раз, для солидности, с нами пошёл старшина мастерской Беспальчук.
     До ближайшей батареи добрались без происшествий, и, когда стало светать, осмотрели орудия. Все системы работали исправно, но кое-где проверяющий нашёл следы ржавчины. После полудня собрались возвращаться; я заранее попросил Овсянкина приготовить к водочке закуску получше, майор знал об этом и поторапливался. От батареи надо было пройти опасных два км по открытой местности. На середине этого пути нас всё-таки засекли вражеские наблюдатели и открыли огонь из миномётов. Как известно, приборы наведения у миномётов примитивные, и миномётный огонь неточный. Мины рвались то спереди, то сзади, но потом они пристрелялись, и нам пришлось залечь в ближайшие кюветы у дороги. Одна мина разорвалась совсем рядом, меня только оглушило, но осколки попали в плечо и предплечье Беспальчука. Разорвав рубашку, я плотно забинтовал раны. Майор продолжал лежать, тесно прижавшись к земле. «Уж не ранен ли он?» — подумал я. Но, когда обстрел затих, он поднялся бледный, его колотило от страха.
     Беспальчук держался стойко, и мы сумели пройти ещё около километра когда увидели машину нашей части, которая сразу же отвезла раненого старшину в медсанбат. Мы с майором дошли до нашей мастерской. Только выпив стакан водки, майор пришёл в себя и попросил: «Напиши, пожалуйста, акт проверки сам, вот по этой форме, и оценку поставь — отлично, — потом добавил, — а для меня у начальника штаба спроси виллис, пора мне ехать в тыл». Больше проверок у нас не было.
     Рана у Беспальчука оказалась тяжёлая, его отвезли во фронтовой госпиталь, и к нам он уже не вернулся.
<...>
     Между тем, в летне-осеннем наступлении 1943 г. войска 1-го и 2-го Украинских фронтов прошли на запад до 1300 км, разгромив, по разным данным, от 150 до 200 вражеских дивизий. К концу 1943 г. наши войска вышли к Днепру и на ряде участков с ходу форсировали его, создав плацдармы на западном берегу.
     На нашем направлении мы двигались через Золотоношу по полям с обильным урожаем овощей, одно — сплошь усеяно спелыми, красными помидорами, которые мы с аппетитом отведали. К Днепру мы вышли напротив города Канев, но попытка переправы через Днепр тут не удалась, и у нас наступила передышка на несколько дней. Мы могли в бинокль только разглядеть памятник Тарасу Шевченко на противоположной стороне Днепра. Пришлось и Новый Год встречать здесь.
« Последнее редактирование: 13 Октябрь 2019, 18:21:59 от 444 иптап »
Записан

444 иптап

  • Опытный пользователь
  • Участник
  • ***
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 1 698
  • Владимир Байбаков
Re: Из книги Вильница И. Е. "Жизнь и любовь"
« Reply #3 : 13 Октябрь 2019, 06:16:18 »
6. Корсунь-Шевченковская битва
     
     Сразу после Нового Года наш полк получил грозный приказ: немедленно двигаться к переправе через Днепр севернее Кировограда. На сборы давался всего один час. Полк не успел даже получить в службах армии аттестаты на снабжение продовольствием, горючим и боеприпасами. Кроме того, одна машина полка была неисправна, и на её ремонт требовалось два дня. Меня вызвал начальник штаба и поручил остаться с двумя механиками на месте, получить аттестаты полка и отремонтировать машину. Нам выдали сухой паек питания на
4 дня и обещали прислать за нами машину.
     Полк уехал, а я на следующий день решил отправиться в тыл армии за аттестатами. Морозы ещё не наступили, и дороги после осени развезло. Я решил поехать верхом, взяв лошадь в деревне, где мы жили, а вместо седла подложил попону. Тощая кляча с трудом переставляла копыта, и мне приходилось больше тащить её за узду. Аттестаты по доверенности, оставленной мне, я получил без затруднений.
     Через два дня отремонтированная машина была на ходу, но бензина осталось чуток, на дне бака. Мы прождали пять дней, перейдя на питание гниловатой картошкой, которая только и осталась в деревне. С моим беспокойным характером больше я не стал ждать, и с остатками бензина мы на машине добрались до штаба армии. Пошёл к полковнику, начальнику штаба армии, он выслушал неприветливо мой доклад и решительно заявил: «Ничем помочь вам не могу. Выкручивайтесь сами, как можете».
     Расстроенный я вышел на улицу и, прислонившись к машине, стоял обдумывая ситуацию. Навстречу по улице бодро шёл старший лейтенант, я откозырял ему.
     — В чём дело, старлей, почему грустный? — спросил он.
     Я кратко рассказал нашу историю, упомянув мой разговор с полковником.
     — Зря ты пошёл к начальнику штаба, это пустышка, бюрократ, он ничего не решает. Тебе надо идти к командующему-генералу.
     — А кто меня пустит?
     — Это уже моя забота, я его адъютант. Пошли. — Командующий армией генерал Полуектов, как я, кажется, запомнил, с вниманием, доброжелательно выслушал меня и пояснил:
     — Ваш полк сейчас ведёт серьезные бои, у них нет возможности послать кого-либо за вами. Надо добираться до полка самим.
     — Как это сделать? Бензина не осталось, да и нам есть нечего.
     — Не беспокойтесь, сейчас решим.
     Генерал взял трубку телефона, и я услышал как отчитали начальника штаба:
     — К вам заходил старший лейтенант из 444-го ИПТАП’а (так кратко назывался наш Истребительно-противотанковый арт. полк), но вы не разобрались в обстановке и не приняли должного решения. Надо было помочь товарищам. Напишите сейчас от моего имени приказ ближайшему полку, чтобы выдали старшему лейтенанту по десять порций сухого пайка на трёх человек и три заправки горючего для их автомашины. Вот всё. Исполняйте.
     Потом генерал обстоятельно пояснил мне как доехать до штаба армии, которой придали наш полк. Пожал руку и пожелал хорошего пути.
     Взяв приказ командующего, мы доехали с остатками бензина до ближнего полка. Там с удивлением посмотрели на меня, но приказ выполнили полностью. (Кто-то из командиров то ли в шутку, то ли всерьёз предложил мне вместе с машиной и механиками перейти служить в их полк, а мне даже обещали повышение, но я уклонился от таких предложений).
     На следующее утро, плотно позавтракав, мы отправились в путь. До переправы доехали быстро, а после пришлось ехать медленно, т. к. заметно увеличилось движение автомашин и танков в том же направлении, куда ехали и мы. Дорога была разбита, из-за осенних дождей украинский чернозём стал вязким, даже студебеккеры буксовали. Когда застряла и наша машина, я вспомнил про неприкосновенный запас спирта. Остановил попутный танк и предложил обмен: «Даю литр спирта, но прицепите мою машину до штаба армии». Чумазый водитель обрадовался и пошутил: «За спиртягу мы тебя доставим хоть прямо к фрицам». На прицепе у «Т-34» мы обходили все буксовавшие машины. Интересная картина происходила на обочине дороги. Там непрерывной цепочкой, друг за другом, шли в сторону фронта деревенские женщины, держа кто в руках, а кто в подоле, по одному-два снаряда. Так в распутицу приходилось снабжать фронт боеприпасами.
     К концу дня танк доставил нас к штабу армии, а там указали где расположен штаб нашего полка. Я успел как раз к разгару боев. Друзья пояснили мне ситуацию. Войска 2-го Украинского фронта атаковали противника севернее Кировограда, навстречу им устремились войска 1-го Украинского фронта. На четвертый день наступления передовые танковые части обоих фронтов соединились. Южнее города Корсунь-Шевченковского замкнулось кольцо, в котором оказались десять дивизий и одна мотобригада врага.
    Немцы сначала не хотели сдаваться, и жестокие бои продолжались с 24-го января по 17-е февраля 1944 г. Наш артиллерийский полк на этот раз вёл огонь сразу всеми батареями, одновременный залп двадцати орудий сметал перед собой и танки и пехоту врага. В заключительной фазе боёв под огонь наших батарей попал немецкий конный драгунский полк в парадной форме (в тот момент, вероятно, это были последние их резервы), и он был полностью уничтожен шквальными разрывами осколочно-фугасных снарядов. Жалко только было наблюдать и слышать предсмертное ржание и гибель ни в чём не повинных коней.
     Остатки окруженной группировки сдались в плен. Эту операцию по окружению и уничтожению врага можно с полным правом считать второй по значению после Сталинградской.
     После ликвидации окруженного противника наш полк придали моторизованной пехотной дивизии. Мы совершили марш-бросок на 80 км и с ходу ворвались вместе с пехотой в районный центр и крупный железнодорожный узел — город Александрию. Растерявшиеся немцы частично были уничтожены, а кто остался в живых сдались в плен. По поводу этой победы тоже был приказ Верховного Главнокомандующего, в котором указаны части освободившие город, и в их числе наш полк. Полку присвоили звание «Александрийский»* — красиво звучало. Приказ был опубликован во всех газетах.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
* - здесь автор допустил пространственно-временную неточность, а именно: почётное наименование "Александрийский" 444 иптап удостоился согласно приказу ВГК № 47 от 6 декабря 1943 года, а Корсунь-Шевченковская операция проходила в период с 24 января по 17 февраля 1944 года - прим. ВВБ.
<...>
     Несколько слов о героизме. По моим наблюдениям, героические поступки совершают иногда в состоянии эйфории или под влиянием алкоголя, но чаще в критические минуты опасности: когда либо ты, либо тебя. В нашей части героем был пожилой сержант — наводчик орудия Елохов**. Когда на его позицию шёл немецкий танк, он, спасая себя, успевал выстрелить первым, и, таким образом, на его счету было шесть подбитых танков. Конечно, он имел самообладание и как охотник, зоркий глаз, но, право, в момент выстрела он думал не о патриотизме, а о собственной жизни. В конце войны, чтобы сохранить жизнь героя, его перевели в тыл полка заведовать продовольственным складом. Однажды, в спокойной обстановке, он поехал за продуктами во фронтовую тыловую базу, в  60 км. от передовых позиций. В небе барражировал немецкий самолет-разведчик, который напал на беззащитную машину. Елохов погиб от первой же пулемётной очереди, а водителя машины даже не задело. Судьба?!
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
** - ЕЛОХОВ Степан Гаврилович (1896-1944), командир хозяйственного взвода 444 Александрийского иптап РГК, старший сержант. Уроженец деревни Погост Рязанцевского сельского поселения Переславского района Ярославской области Российской Федерации. Русский. Жена - Елохова Наталия Васильевна, проживавшая по адресу: РСФСР, Ярославская область, Переславский район, деревня Пономарёвка. Призван 3 марта 1942 года Переславским РВК Ярославской области. Участник боевых действий с мая 1942 года на Карельском фронте. Награждён орденом Красной Звезды и медалью "За боевые заслуги". Убит 30 мая 1944 года и похоронен в братской могиле села Пелиния Дрокиевского района Молдавии. - прим. ВВБ.
<...>
     Бывая на батареях, по которым зачастую вёлся вражеский огонь, мне, можно сказать, чудом ещё везло. Но, всё-таки, однажды вблизи разорвалась мина; что было дальше я не помню т. к. от контузии потерял сознание и очнулся только в медсанбате. Ранение оказалось сравнительно лёгким. Один из осколков неглубоко попал в шею, а мелкие зацепили правую щеку. Опытный хирург извлёк осколок, рану на шее зашили, только остался плотный шов толщиной с палец, постепенно он рассосался. Сейчас под воротничком виден шрам и, если приглядеться, то можно заметить мелкие шрамы на щеке; как говорят шрамы украшают мужчин. Через две недели я вернулся в полк, где меня представили к награждению орденом Отечественной Войны 1 степени.
     Вскоре после моего возвращения из медсанбата, наконец-то, в наш полк назначили нового командира полка и одновременно заменили заместителя по политической части. Новый командир полка и его заместитель приказали построить личный состав, который находился вблизи штаба, и устроили импровизированный митинг. Первым представился командир полка. Вот как звучала его речь: «Я, Герой Советского Союза, гвардии майор Затульский, теперь буду командовать, так вашу мать, полком. Смотрите у меня…, — дальше последовал трехэтажный мат, который я не решаюсь воспроизводить, и добавил, — Ну, я не мастер речей, теперь слушайте говоруна, замполита».
     Замполит, майор Цыба с красным, одутловатым лицом, какое бывает после пьянки, и маленькими бегающими глазами сказал несколько затёртых фраз, закончив их набившим оскомину призывом: «Вперед, товарищи, за Родину, за Сталина!»
     Как выяснилось позже, Затульский присвоил себе звание «Героя», он не носил положенной золотой звезды, которой у него не было.
     Фактически он оказался проходимцем, и было непонятно кто решил послать его командовать полком.
     Замполит, в прошлом секретарь какого-то захолустного райкома партии на Украине, действительно оказался пьяницей. Когда у него начинался очередной запой, приходилось запирать его в избе и выставлять охрану.
<...>
     В нашем полку, в связи с приходом Затульского произошёл трагический случай, о котором я обязан рассказать.
     Перед началом нового крупного наступления фронта наш полк придавали для усиления разным пехотным частям, батареи ставили на танкоопасные направления, и нам приходилось постоянно перемещаться. После очередной передислокации две батареи полка были развёрнуты на боевых позициях, но оставлены без боевого охранения и без связи с соседями. Командир полка вместе с замполитом пьянствовали и забыли дать команду — обеспечить охранение двух батарей. Немецкая фронтовая разведка нащупала свободные проходы, и группа вражеских танков в сумерках зашла в тыл нашим батареям. Только два орудия, которым успел дать команду командир батареи капитан Рутенберг***, развернулись и сам командир, встав на место наводчика, открыл огонь. Два танка подбили, но всё равно остальные орудия и их расчёты были буквально раздавлены гусеницами танков (пленных немецкие танкисты не брали). Эти детали стали известны когда лейтенант и несколько бойцов, которым удалось избежать гибели, добрались в конце ночи до штаба полка и доложили о трагедии.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
*** - РУТЕНБЕРГ Геннадий Германович (19.08.1918), офицер-фронтовик. Уроженец города Новороссийска Краснодарского края Российской Федерации. Еврей. Призван 14 октября 1941 года Ленинским РВК города Москвы. Участник боевых действий с октября 1941 года на Западном фронте. По состоянию на май 1945 года - командир 6-й батареи 444 Александрийского лап 20 тк, капитан по воинскому званию. Награждён орденом Отечественной войны II степени (20.05.1945). В 1985 году в честь 40-летия Победы и как здравствующий ветеран-фронтовик, награждён орденом Отечественной войны I степени. - прим. ВВБ.

     Случившееся потрясло нас. Майор Затульский (рука не поднимется назвать его командиром полка) протрезвел и бледный на рассвете поехал докладывать в штаб армии. Я же с двумя мастерами пошёл на место трагедии; нам надо было проверить что можно восстановить из разбитых орудий.
     Действительность оказалась страшной. Возле двух орудий, развернутых навстречу врагу, уже убирали погибших командира батареи и нескольких бойцов, но большинство бойцов батареи, спасаясь от немецких танков пытались, скорчившись, укрыться в неглубоких окопчиках, там их и достигли пулемётные очереди танков. Эта жуткая картина преследует меня по ночам до сих пор.
     Из шести раздавленных орудий позже, с помощью армейской мастерской, где использовали сварку, с трудом удалось собрать два орудия.
     В штаб полка Затульский вернулся сияющим и заявил: «Меня представляют к Герою!». Семьям погибших настоящих
героев писарь штаба послал похоронки.
     На фронте люди обычно не болели, а простуда быстро проходила. Вероятно, нервное напряжение поддерживало иммунную систему, и организм сам справлялся с заболеванием. Я испытал это на себе. В начале марта я вместе с Чекуровым были на батарее и поздним вечером, усталые, возвращались в штаб. По дороге наткнулись на стог сена, я предложил
заночевать в нём. Забрались в середину, но сено насквозь промерзло за зиму. На мне была только шинель, и к середине ночи я закоченел. Самое страшное для меня до сих пор — это холод. (Известно, что следователи на Лубянке выбивали из заключенных нужные показания пытая, среди других средств, холодом). После этой ночи я схватил острый грипп или воспаление легких, меня знобило. Полковой доктор, измерив температуру, дал мне усиленную дозу аспирина и велел согреться.
     Я попросил хозяйку истопить русскую печь, забрался на неё и укрылся овчинным тулупом. Сильно потея, я провалялся день и ночь, а утром, ослабевший, уже вышел к своим. Как раз в это время заканчивалась мощная артподготовка, и я наблюдал как танковый корпус нашего фронта шёл в атаку. Сотня танков двигалась сплошной стеной на узком участке, одним ударом они прорвали оборону немцев и устремились вперёд.
     Уже к середине марта советские танковые соединения рассекли на части всю оборону врага, а 26-го марта, преодолев с ходу Днестр, 2-й Украинский фронт первым вышел на государственную границу СССР и, переправившись через пограничную реку Прут, вступил на территорию Румынии.
     Вслед за танками двигалась, добивая остатки врага, мотопехота, а вместе с ней и студебеккеры нашего полка с боеспособными орудиями. По дороге произошёл инцидент, характеризующий авантюрные и лихаческие замашки Затульского.
     Один из отставших танков случайно зацепил машину, в которой ехал Затульский. Танкисты остановились и с извинениями брались отрихтовать вмятину на машине. Но выскочивший из машины Затульский с обычным матом приказал автоматчикам, сопровождавшим штаб полка, арестовать танкистов. Те, растерявшись, не сопротивлялись. Наш боец, умевший водить танк, занял место механика-водителя, и танк последовал в колонне полка, вслед за машиной Затульского. Затем, сжалившись, бедных танкистов отпустили, а танк почти месяц находился в составе артиллерийского полка. Так Затульский, потеряв орудия, компенсировал их захватом в качестве «трофея» советского танка.
     Когда мы переправились через Прут и вошли в Румынию, немцев не было видно, они бежали до города Яссы, где пытались создать оборону. Наступила весна, нас приветливо, как освободителей, встречали румынские крестьяне. В каждой избе на стене висели портреты короля Михая и пожилой королевы-матери, а фотографии фашиста, диктатора Антонеску валялись разорванными. От нас бежали вместе с фашистами только крупные помещики, оставив большие стада коров и баранов. Нас перевели на сытное питание конфискованными продуктами. Румынские крестьяне, в отличие от молдавских, жили сравнительно бедно, но запасы вина собственного изготовления были в каждой избе.
     У нас наступила передышка в боевой обстановке, и в связи с этим можно рассказать две забавные истории.
     Во время остановки мы расположились в доме сбежавшего помещика. Управляющий имением выкатил нам целую бочку выдержанного полусладкого вина. Группа из пяти-шести близких мне друзей-офицеров сели вокруг и черпали кружками вино из бочки. В полку среди друзей были и русские, и несколько боевых офицеров-евреев. Один из них, ленинградец, математик, командовал взводом управления огнём. В боевой обстановке он предварительно пристреливался одним орудием по реперу (это какой-либо вспомогательный ориентир, расположенный в стороне от истинных целей), а затем переносил точный огонь всех орудий полка на поражение противника. Среди друзей мы не обращали внимания на национальность. В полку был только один донской казак, инженер-капитан, руководивший ремонтом автомашин, который, судя по его репликам, недолюбливал евреев, но он побаивался представителя «СМЕРШ’а» и прямо не высказывал свои антисемитские взгляды.
     Так, попивая вкусное вино, мы вели неторопливую беседу, вспоминая довоенную жизнь, затем боевые эпизоды, а иной раз и любовные похождения; незаметно все упились до такой степени что не могли стоять на ногах. Тогда друзья улеглись возле бочки на ковёр, а у меня ещё хватило сознания чтобы подозвать управляющего и показать знаками (румынский мы ещё не освоили) что я хочу спать. Тот взял меня подмышки, дотащил до кровати, стянул сапоги и уложил на мягкую перину. Утром, когда все проснулись, заглянувший донской казак не удержался: «Ну вот, все русские лежат на полу, а еврей устроился на кровати» (на самом деле из четырех, лежавших на полу, двое были евреями). Его сарказм не поддержали остальные, и он замолк.
     Вторая, можно сказать, юмористическая история связана с тем, что я ещё с детства очень любил молоко. Остановился я на постое у зажиточной крестьянки; у неё был сын 12-13-ти лет и дочка лет 10-ти, муж, возможно, служил в армии или уже погиб (об этом я не расспрашивал). Из продуктов, которые я получал, женщина готовила вкусную еду, а по утрам жарила яичницу. Но у хозяйки не было коровы, а мне хотелось молока. После завтрака я взял с собой её сына, и мы пошли в поместье помещика. Там около кормушек стояли и паслись рядом упитанные чёрно-белые коровы, я попросил старшину подобрать мне самую удойную, которую парень повёл в сарай хозяйки. Теперь по утрам на столе появилось парное молоко, а вечерами можно было наслаждаться вкусным топленым молоком, приготовленным в русской печи.
     Однако, хозяйку что-то беспокоило, она знаками объяснила, что без документа корову у неё заберут. Тогда я написал на чистом листе бумаги: «Товарищи, я, старший лейтенант, вручил бедной крестьянке корову от помещика. Прошу корову не отбирать», подписался и в штабе полка тиснул какую-то печать. Хозяйка не знала как меня отблагодарить. На следующее
утро у нашей избы толпились три пожилых румынских крестьянина. Один принес ведро яиц, второй большой окорок, третий живого поросенка, который визжал. Что им было надо? Оказалось, что каждому нужна такая же справка, которую я выдал хозяйке, а без взяток в Румынии ничего не делалось. Одному наши бойцы оставили хромую лошадь, второй увёл у помещика барана, третий ещё что-то. Первому с хромой лошадью я написал справку. Все взятки велел нести назад и больше ко мне не приходить.
     Теперь я понимаю, что поступал безответственно, совершая передел собственности по советскому образцу, но в то время мы чувствовали себя победителями, которые могут по своему усмотрению наводить порядок в освобожденной стране.
<...>
     Наш безмятежный отдых вскоре закончился, и полк, вернее его остатки, направили под город Яссы. Там немцы отчаянно сопротивлялись и даже пытались контратаковать небольшими группами танков. При этих боях наши батареи подбили несколько танков, но и мы потеряли три орудия. На передовых участках фронта установить точное число танков, подбитых данным расчётом, практически невозможно, ибо при плотном артиллерийском огне на каждый подбитый танк претендовали несколько орудий. За подбитый танк в конце войны ещё полагалась денежная премия, как будто 5 тысяч рублей, и все расчёты хотели её получить.
     Немецкие юнкерсы почти ежедневно, как по расписанию — в одно и то же время, бомбили штабы нашего и соседних полков. Вблизи вырыли глубокие окопы; я забирался в них и смотрел вверх до того момента, когда при выходе из пике от самолета отделялись бомбы. Тогда я прижимался к дну окопа, дожидаясь разрывов падающих бомб. В окопе можно погибнуть только от прямого попадания бомбы, но вероятность такого попадания очень мала.
     Гитлеровцы порой бросали в атаку и румынскую пехоту, даже не успев переодеть мобилизованных новобранцев в форму. Я видел как толпа румынских солдат бежала на наши позиции. Их встречал плотный пулеметный и артиллерийский огонь. Многие падали убитыми или раненными, а остальные поворачивали обратно, но там они попадали под пулемётный огонь фашистских заградительных отрядов. В конце концов румыны, побросав оружие и подняв руки, бежали к нам сдаваться в плен.
     Были и развлечения для наших офицеров. В Румынии на занятой нами территории ещё продолжали работать полулегально публичные дома. В них побывали и отдельные наши офицеры. К стыду приходится сказать, что один из офицеров, расплатившись облигациями, умудрился стащить со столика у спящей проститутки дамские часики; он сам хвастался, показывая их. Но что говорить об одном офицере, когда наш «доблестный» командир Затульский забрался в самый шикарный бордель и пропадал там, пьянствуя и развратничая, целыми неделями, в то время как остатки полка вели бои.
     Наконец лопнуло терпение у представителя «СМЕРШ’а», он не скрывал что послал донесение в свои органы и дополнительно накатал «телегу» в военную прокуратуру. Через несколько дней приехал майор-дознаватель, который собрал свидетельские показания, но самого героя Затульского допросить не удалось: тот всё ещё пребывал в публичном доме. Как раз в конце дознания началась очередная бомбежка, и майор из прокуратуры, сказав что ему теперь всё совершенно ясно, быстро уехал. Очевидно, факты подействовали, военная прокуратура проявила решительность, и больше мы Затульского не видели. Говорили что его арестовали прямо в борделе, разжаловали и отправили в штрафной батальон.
     Уже через неделю в полк прибыл новый командир, полковник Авраменко. Это был вежливый, опытный артиллерист. Я не знаю кто он по национальности, но ко мне он всегда относился доброжелательно. Позже как-то в разговоре Авраменко упомянул, что раньше он командовал артиллерией корпуса, но во время весенней распутицы, пожалев местное население, недостаточно нагружал его (как я описывал раньше) и не смог обеспечить снабжение боеприпасами. За это его послали с понижением в должности командовать нашим полком. Мы теряли свои орудия не только в бою, но и по причине поломок, о которых полезно узнать конструкторам (и, я надеюсь, интересно будет прочитать моему другу Стонику, проработавшему военпредом до ухода на пенсию). При перемещениях полка, орудия на прицепе у быстроходных студебеккеров на плохих дорогах подвергались сотрясениям, и при резонансе возникали вибрации. В результате люльки орудий получали поперечные трещины и иногда ломались как раз по середине. На люльке находились полозки, по которым скользили направляющие ствола при откате. Конечно, после таких поломок орудие подлежало списывать (с наказанием виновных конструкторов и военпредов). Но я привозил орудия в армейские мастерские, где мастера-умельцы сваривали люльку по месту трещины. Если после сварки полозки обеих частей находились на одной прямой (т. е. были со-осны), то мы производили два-три контрольных выстрела и считали орудие боеспособным. Если же при сварке люльку поводило, то стрелять было опасно, и орудие браковалось. Конечно, честно говоря, ни один самый опытный конструктор не мог предположить что возможны такие поломки, ни в одном учебнике по проектированию орудий они не упоминались. Возможно, это первое сообщение по данному вопросу.
     Ещё до прихода в полк Авраменко, а затем и при нём, мы потеряли в боях и от поломок ещё несколько орудий; в результате у нас остались боеспособными всего два орудия. Оценив обстановку, полковник вызвал меня и доверительно сказал:
     — Вы, надеюсь, понимаете, что полку воевать с двумя орудиями по меньшей мере несерьёзно. Нам надо уходить на переформировку, но для ускорения решения нужно избавиться и от оставшихся орудий. Можете ли вы найти веские основания чтобы сдать орудия в капитальный ремонт?
     — Конечно, — ответил я, — после того, как полк прошёл с боями тысячу двести километров, можно найти основания для сдачи орудий. Я могу доложить Вам подробности.
     — Сейчас мне детали не нужны. Напишите акт и подпишите, а я завизирую.
     — Разрешите исполнять?
     — Действуйте!
     Я ещё раз осмотрел орудия; оказалось, что из-за износа зазоры в ходовых частях стали недопустимо большими. В одном орудии люлька после поломки была сварена. Все это изложил в акте, который, бегло просмотрев, полковник завизировал. Далее я доставил орудия на прицепе у студебеккеров в армейские артмастерские, там их приняли без возражений и сказали что для замены ходовых частей и повреждённой люльки орудия отправят в тыловые мастерские фронта. Я вернулся в полк без орудий, доложил Авраменко, он меня похвалил.
     Личный состав полка сняли с боевых позиций и на оставшихся у нас машинах направили на кратковременный отдых в Молдавию, вблизи города Бельцы.

« Последнее редактирование: 14 Октябрь 2019, 04:13:48 от 444 иптап »
Записан

444 иптап

  • Опытный пользователь
  • Участник
  • ***
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 1 698
  • Владимир Байбаков
Re: Из книги Вильница И. Е. "Жизнь и любовь"
« Reply #4 : 14 Октябрь 2019, 11:18:29 »
7. Вторая переформировка

     На переформировку нас направили в Житомирский учебный артиллерийский лагерь. <...>
     Полк располагался в пригороде Житомира. Мы получили новые 76 мм орудия, пополнили парк автомашин, и нас полностью укомплектовали личным составом. Новые орудия на прицепе у студебеккеров стояли перед фронтом казармы, в которой размещались расчёты. Офицеры жили в отдельных комнатах в помещении бывшей школы.
     Я после приемки орудий обучал мастеров, как их обслуживать, и иногда проводил занятия с офицерами. Свободного времени оставалось достаточно, и офицеры посещали городские кинотеатры, а иной раз наведывались на танцплощадки.
<...>
     Последнее время ходили слухи о скором переводе нас в другое место, и я беспокоился что Зика меня здесь уже не застанет. В воинских частях место передислокации считалось секретным, и его сообщали в самый последний момент. Но, как известно, Бог помогает любящим сердцам: Зика приехала накануне нашего переезда. В штабе уже собрались все офицеры. Вышел, подтянутый, строгий полковник Авраменко. Он сказал, что наш полк придают 20-му Звенигородскому танковому корпусу, командиром которого был генерал-лейтенант Лазарев. Штаб корпуса и его основные силы находятся в городе Тульчине, размещаясь в казармах где когда-то были войска Суворова.
     Нашему полку назначили место дислокации в селе Журавлевка, рядом с одноим`нной маленькой станцией на железнодорожной трассе Ленинград—Одесса. Недалеко от этой станции находился сравнительно большой железнодорожный узел — Вапнярка.
     Авраменко приказал всем быть готовыми к переезду через два часа. Моя мастерская была в сборе. Зика на ходу сообщила мне, что у неё на руках есть направление на службу в наш полк. На ней хорошо сидела добротная форма старшего сержанта, и мы с ней поместились в просторной кабине студебеккера.
<...>
     Расчёты батарей разместили в соседней роще, где они, используя карельский опыт, вырыли и обустроили для себя землянки. В отдельной землянке жил и личный состав артмастерской, только, в отличие от других, их землянка была добротно обшита внутри досками. Доски и кое-что другое мастера добыли с моего разрешения. Помог, как это часто бывает, случай. Рядом со станцией стояло сильно поврежденное зернохранилище. Я познакомился с начальником заготзерна, которому во что бы то ни стало надо было привести зернохранилище в порядок, и он обратился за помощью ко мне. Для ремонта ему доставили только крупные бревна. Мои
мастеровые ребята соорудили высокие козлы и вручную, специальной большой пилой (один стоял внизу, а другой сверху), распилили бревна на доски; затем тщательно отремонтировали хранилище зерна. Начальник заготзерна щедро их отблагодарил: они получили мешок муки, канистру подсолнечного масла и заработанные деньги. Так что мои мастера жили припеваючи.
     У меня с мастерами сложились хорошие отношения; старшим мастером в мастерской назначили старшего сержанта Чекурова, с ним и с ленинградцем Григорьевым мы, можно сказать, подружились.
<...>
     В Журавлёвке офицеры отмечали праздники вместе, собираясь в просторном Красном уголке колхоза. Начало было положено 19 ноября 1944 г., когда в первый раз отмечался День артиллерии (он был установлен Указом Президиума Верховного Совета СССР и праздновался в день начала наступления Советской Армии под Сталинградом). На столах был накрыт праздничный ужин, а вместо фронтовых 100 граммов Авраменко разрешил выпить по стопке украинского самогона, который гнали из сахарной свеклы. Зика попробовала самогон, и он ей понравился больше водки.
     Вместо концерта, под аккомпанемент трофейного аккордеона Григорьев, у которого был хороший голос — тенор, исполнял фронтовые песни.
« Последнее редактирование: 14 Октябрь 2019, 11:39:35 от 444 иптап »
Записан
Страниц: [1]   Вверх
« предыдущая тема следующая тема »