"2.ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОИСКА. ПЕРВЫЕ ПРОБЫ ПЕРА
С переходом на преподавательскую работу началась совсем другая жизнь. Не нужно было постоянно думать о том, а как очередной расчет несет боевое дежурство на подземном командном пункте. Все ли в порядке в караулах у шахтных пусковых установок, которыми командуют сержанты? А в академии отработал учебные занятия, и свободен! Но сидеть без дела я не привык. Кроме обучения слушателей группы по программе, занялся наукой. Добивался, чтобы и мои слушатели группы записывались в научные кружки. Проводимые семинары вызывали большой интерес, так как я использовал сведения, которые не публиковались в открытой печати. К 1977 году стал старшим преподавателем кафедры общей тактики и кандидатом военных наук, а в 1980 г. – доцентом. Всего с 1976 по 2006 г. в моем списке научных, учебно-методических трудов и публикаций насчитывалось 36 работ (125 печатных листов), из них 19 на закрытые темы и 17 опубликовал в открытой печати.
В качестве научного руководителя из числа адъюнктов академии и соискателей из войск подготовил пять кандидатов военных наук. Некоторые мои ученики со временем стали генералами. Хотелось отметить одного из моих слушателей. В выпускной характеристике на капитана В.О. Дайнес подчеркнул его успехи в учебе и тягу к исследовательской работе. Он стал адъюнктом Института военной истории Генерального штаба и впоследствии сделал блестящую научную карьеру, стал известным историком. Он и сейчас работает ведущим сотрудником этого института. Именно ему в 1985 г. (через 40 лет после Победы) поручили по телевидению довести до широкой общественности «страшную тайну» – действительное количество танков в Красной армии перед гитлеровским нападением! Это число скрывали, потому что со времен Сталина наши поражения с началом войны объясняли превосходством немцев над нашей армией в танках и авиации.
В годы хрущевской "оттепели" советские архивы несколько "приоткрыли" свои хранилища. В открытой печати появились сообщения и книги, содержание которых не соответствовало официальной точке зрения на события минувшей войны. Власть перепугалась и "оттепель", как это регулярно бывает в России, сменилась "заморозками". В начале 1968 г. Л. И. Брежнев записал в своем дневнике: «О допуске всякой швали к военным архивам и их использованию в неблаговидных делах ужесточить». 3 марта этого же года он заявил своим соратникам по Политбюро: «У нас появилось за последнее время много мемуарной литературы <…>. Освещают Отечественную войну вкривь и вкось, где-то берут документы в архивах, искажают, перевирают эти документы <…>. Где эти люди берут документы? Почему у нас стало так свободно с этим вопросом?». Тогдашний министр обороны А. А. Гречко заверил генсека, что наведет порядок в этом деле. И, конечно, навел.
Допуск к документам, хранящимся в архивах, снова был ограничен. Сегодняшние исследователи даже представить не могут, в каких условиях приходилось работать в ЦАМО независимым исследователям в начале 70-х годов. Прежде всего, пришлось завести секретную тетрадь, записи в которой строго контролировали сотрудники архива. Стремясь охватить как можно больше дел, делал выписки, сокращая слова и выражения. Сотрудники ЦАМО часто заявляли, что не могут разобрать мои записи. В некоторых случаях они тушью вымарывали в тетради «крамольные», на их взгляд, выписки из дел. Когда рабочая тетрадь заканчивалась, ее пересылали секретной почтой в академию (впоследствии секретные тетради посетителей отменили).
Но указания касались не только архивов. Находившиеся в высших военных учебных и научных заведениях микрофильмы, содержащие важнейшие совершенно секретные документы по основным операциям войны, были срочно отозваны и уничтожены. К 1973 г. по одному комплекту роликов оставались только в распоряжении Академии Генерального штаба и Военной академии им. Фрунзе под гарантию обеспечения строжайшей секретности. Со временем мне разрешили ознакомиться с содержанием роликов микрофильма с документами Западного фронта за 1941 г., чтобы найти следы 120-го гап. Узнал многое из того, что нельзя было встретить в открытой печати. Но документов, относящихся к поиску, не нашел. Но почему-то зафиксировал переговоры по прямому проводу начальника Генштаба Б. М. Шапошникова с командующим Западным фронтом Коневым в октябре 1941 г. на трех страницах. При этом вторая страница была заклеена. В последующем мне не удалось уточнить некоторые моменты, так как этот документ хранится в особой папке архива. Но это другая история. До сих пор жалею, что не удосужился записать другие очень интересные документы. Но я тогда и подумать не мог, что займусь исследованием операций Отечественной войны и даже стану писателем.
В интересах дальнейшего поиска я старался максимально использовать все возможности, открывшиеся с переездом в Москву. В 1962 г. во время учебы в академии ВАФ случайно узнал, что совсем рядом находится Центральный государственный архив Советской Армии (ЦГАСА, ныне РГВА), в котором хранятся документы довоенного времени. В фонде 120-го гап Там удалось обнаружить довоенные списки и анкетные данные на 48 офицеров полка, о которых я не знал. Тут же организовал розыск по довоенным адресам. Стал срочно писать запросы по довоенным адресам артиллеристов. В первую очередь написал более молодым, кто имел больше Шансов уцелеть в огне войны. Завязалась активная переписка. С 17-ю ветеранами установил устойчивую связь.
В конце 1972 г. получил допуск к работе с секретными документами в Центральном архиве Минобороны (ЦАМО) в Подольске. Там, на отчетной карте Западного фронта на 30 сентября 1941 г. впервые обнаружил район огневых позиций 120 гап. Но основная масса документов в архиве в то время оставалась засекреченной. Но мне позднее мне удалось через Генштаб получить допуск к материалам фонда 500 ЦАМО, где хранятся трофейные документы разгромленного вермахта. Но разрешили знакомиться только с документами, переведенными на русский язык. Это были в основном донесения о потерях немецких соединений и частей, а также доклады, где упоминалось об упорном сопротивлении наших войск. В выдаче непереведенных документов, касающихся событий октября 1941 г. в районе Вязьмы, мне категорически отказали. Несмотря на уверения, что сумею сам перевести военные документы, мне категорически отказали. В это время в одной из своих статей Президент Академии военных наук РФ генерал армии М. А. Гареев написал: "<…> некоторые историки, специализирующиеся на тематике Великой Отечественной войны, не особенно-то и стремятся работать в архивах, слабо владеют иностранными языками, чтобы свободно пользоваться оригиналами документов. Остается неизученной значительная часть трофейных документов немецко-фашистской армии".
Дело, конечно, было вовсе не в плохом знании нами иностранных языков, а в том, что сотрудники фонда 500 получили указания не выдавать оригиналы документов, не переведенные на русский язык. Сражения на военно-историческом фронте продолжались. А те, кто определял очередность перевода немецких документов, хорошо знали порученное им дело.
Я пишу об условиях, в которых пришлось работать мне в то время. Сейчас с началом оцифровки материалов архивов работа исследователей во многом облегчилась. В эпоху Интернета значительно упростилась и возможность использования иностранных источников. Мне пришлось часто обращаться к данным Национального архива (NARA) США, в котором сосредоточены трофейные документы вермахта, которые в числе других архивов, были захвачены армией США. Прежде чем вернуть их Германии, американцы микрофильмировали их и сейчас за плату предоставляют всем желающим. В своем исследовании я использовал также материалы федерального и военного архивов ФРГ - ВА-МА.
В 1975 г. я с военкомом Вязьмы полковником М. М. Матвеенко в течение 12 и 13 сентября колесили по району юго-западнее Вязьмы, через который полк, по моему предположению, мог выходить из окружения. Во всех населенных пунктах и в отдельных домах я оставлял записки с указанием своих координат. Жители деревни Богдановка (6 км юго-западнее Вязьмы) рассказали, что немцев, занявших их деревню, 13 октября, атаковала не обычная пехота. У погибших в петлицах были «пушечки». После боя жители хоронили погибших, которых было не менее сотни, стаскивая их тела с пашни. Подробный рассказ жителей я привел в эпилоге книги «Вяземская катастрофа» в 2006 г.
Через пять лет в январе 1980 г. на меня вышел вяземский поисковик Н.Н. Слесарев. В 1979 г. он нашел у этой деревни всею в 200 метрах от отдельного дерева, где мы разговаривали с колхозниками, останки 11 артиллеристов 120-го гап. За последующие два года он в одиночку с помощью щупов и миноискателя, который я ему дал, нашел у деревни останки 98 человек (!). Под шинелью на груди сержанта Проселкова Слесарев обнаружил фрагменты знамени полка, сохранить которые, к сожалению, не удалось. По 21 найденному медальону удалось опознать 16 чел., из них 6 были из 120-го гап, один офицер - из 166-й сд. Принадлежность остальных установить не удалось, хотя Слесарев разыскал их родных. Но предметы снаряжения и экипировки погибших, их обмундирование и эмблемы позволили сделать вывод, что большинство захороненных у Богдановки были артиллеристами 120-го гап (радисты, разведчики, топографы, вычислители, писари, медики). Они погибли 13 октября 1941 г. при прорыве из окружения. Все совпадало с рассказами ветеранов, которых я десять лет подряд собирал в Москве и вывозил на места боев. Останки погибших в 1982 г. были перезахоронены с воинскими почестями в Вязьме на военном участке Екатерининского кладбища.
До находок Николая Слесарева поиск велся в основном умозрительно, на основе анализа немногих сохранившихся документов и рассказов ветеранов. Теперь ранее сделанные выводы получили убедительное подтверждение. В итоге проделанной работы у меня сложилась довольно полная картина событий, случившихся в районе Вязьмы в октябре 41 года. По просьбе ветеранов полка я написал очерк об этом, который попытался напечатать в типографии академии. Но цензор ВАФ не разрешил его печатать. Выждав, когда он уйдет в отпуск, обратился к его заместителю. Изрядно усеченный по его требованию сокращенный вариант (пришлось убрать из текста все данные о составе и вооружении полка, потерях и прочую крамолу) под названием «История 120-го гап БМ РГК и не только» (ВАФ, 1980 г.) был опубликован за мой счет под видом учебного пособия. Тираж в 100 экз. на очередной встрече был распространен среди ветеранов и родных погибших воинов. Тогда же впервые ветераны подняли вопрос об увековечении памяти погибших воинов полка и их командира путем издания полноценной книги.
9 мая 1981 г. в Центральном парке Москвы впервые встретились 7 ветеранов полка. По нашему представлению им были вручены знаки «Ветеран 4-й армии». Этим заинтересовался начальник отдела газеты «Красная Звезда» А.П. Хорев, который на основе моего рассказа опубликовал в газете 11.10.1981 г. (через 40 лет после неудачной попытки частей 19-й армии прорваться из окружения) большой очерк под названием «Отцовский полк». Он по-братски разделил гонорар пополам, подчеркнув этим мою роль в его написании.
В академии, я занимался научной работой. Там же получил и первый опыт выступлений в печати. Будучи нештатным сотрудником Воениздата, занимался внутренним рецензированием рукописей книг по истории Великой Отечественной войны и мемуаров известных военачальников. Это не только расширяло мой кругозор, но и позволяло проследить изменения, которые появлялись в произведениях после вмешательства военной цензуры. Некоторые мои статьи и рецензии печатались в журнале «Советское военное обозрение». Некоторые из них в переводе публиковались в «Венном зарубежнике» для армий дружественных стран, в частности: «Главная ударная сила» (8/1981, на арабском и французском языка); «Боевое применение артиллерии» (9/1981, на арабском); «Оборона морского побережья» (10/1982, на испанском). К началу нового столетия на моем счету было 28 научных работ и статей, в том числе 19 на закрытые темы. Остальные 9 были опубликованы в открытой печати. Их список был представлен при вступлении в Союз журналистов России.
Меня никогда не покидала надежда узнать как можно больше о личном составе полка. Казалось, что все возможности для этого исчерпаны. Надо было искать обходные пути. О моих трудностях узнал преподаватель кафедры ВВС академии Герой Советского Союза (к сожалению, сейчас не могу вспомнить его фамилию), который также пытался узнать судьбу своего брата, пропавшего без вести в годы войны. В 1980 г. мы выехали в Подольский архив, который в то время возглавлял генерал, его друг. Тот вызвал начальников отделов и приказал предоставить в наше распоряжение все запрашиваемые дела до фронта включительно. К сожалению, ничего существенного ни генерал. ни я так и не нашли. Мне попались на глаза только несколько донесений штаба 120-го гап о потерях, понесенных при отходе полка из Белоруссии.
Осенью 1982 г. на конференции в академии ВАФ, проводимой редакцией Военно-исторического журнала, мне предложили написать статью о вяземской операции. Я сказал, что буду писать на основе архивных материалов обеих воюющих сторон. Главный редактор согласился, но предупредил, что эти материалы в военном отделе ЦК КПСС «будут изучать под микроскопом». Стало ясно, что время для правды о трагедии под Вязьмой еще не пришло, и я отказался от лестного предложения.
В 1983 г. окончилась неудачей и следующая попытка опубликовать результаты многолетнего поиска, которым я мог заниматься только во внеслужебное время. Влиятельный сын погибшего начштаба полка майора Ф.С. Машковцева (сейчас сказали бы – спонсор) вышел на меня, прочитав статью А.П. Хорева. Он предложил издать подготовленный и развернутый вариант книги о действиях 19-й армии под Ярцево и Вязьмой высокой печатью. Но издательство затребовало разрешение всесильного Главлита с его перечнем сведений, запрещенных к публикации в открытой печати, и затея сорвалась. И все последующие годы я продолжал работать в стол.
Одновременно, начиная с 1981 г., в течение 14 лет регулярно выезжал с ветеранами на места боев у Вязьмы.. С каждым выездом удавалось выяснить детали боя. А фронтовиками все время удивлялись, как это мне удалось разыскать их через столько лет после гибели полка. Отвечал тем, кого перед войной досрочно выпустили из училищ на основании приказа Наркома обороны, что могу назвать их отметки по основным предметам обучения.
Ветеранам было трудно ориентироваться на местности, настолько она изменилась за 40 с лишним лет. Как-то бродили по полю в районе Богдановки. Бывший радист рядовой Федор Чухарев узнал овражек, где они укрывались от огня противника и где застрелились начальник штаба полка майор Машковцев и его командир взвода. Только тут Н. Слесарев рассказал ему о найденном рядом захоронении. Устроили перерыв, чтобы перекусить и помянуть погибших. Федор Петрович, стоя на коленях у бывшей могилы, со слезами на глазах попросил у своих товарищей прощения, что не разделил их участь и остался жив. И добавил, что сполна заплатил фашистам за их смерть.
Небольшое отступление в связи с этим эпизодом. В дивизионах полка не все знали о возвращении полковника Лопуховского из госпиталя. Говорили: командир полка с нами, командир приказал, командир ранен, умирает, застрелился …. Но при этом имели в виду исполнявшего его обязанности в течение месяца майора Машковцева, который действительно застрелился. Позднее экспертиза, проведенная по моей просьбе Центральной криминалистической лабораторией МВД подтвердила, что представленный для исследования череп действительно принадлежал Ф.С. Машковцеву, а пуля, найденная в нем, была выпущена из нагана.
А на мой вопрос, почему полк отклонился от указанного ему маршрута и атаковал деревню Богдановку по открытой местности, они ответить так и не смогли. Ведь следовавшие за ним остатки частей 166 сд проследовали дальше. И им удалось прорваться к старому Семлевскому тракту. Никто не смог ответить на этот вопрос. Все ссылались на командира полка, который был тяжело ранен в самом начале боя. Причина неудачи полка прорваться к Гредякино прояснилась при сопоставлении рассказов ветеранов с документами вермахта из архива NARA. Многое удалось узнать из доклада начальника штаба 4-й армии генерала Блюментритта. Находясь в плену у американцев, он написал его, чтобы показать. Как им трудно было воевать с русскими.
Столкновение с немецким заслоном у этой деревни не было случайным. Атакой с востока и запада наши части стремились выбить немцев из деревни, чтобы освободить дорогу частям 19-й армии, которые должны были через ст. Гредякино пройти на соединение с частями 20-й армии. Немцы выставили здесь довольно сильный заслон (на схемах генерала был показан состав и положение частей 23-й пехотной дивизии). Артиллеристы 120-го гап, вооруженные только личным оружием, до конца выполнили свой воинский долг. В самом начале боя осколком мины был тяжело ранен командир полка полковник Н.И. Лопуховский. Затем погибли комиссар и начальник штаба полка. Всего в бою у Богдановки при прорыве из окружения погибло около 100 артиллеристов, еще не менее 100 (в том числе раненые) попали в плен.
Общаясь с ветеранами, я убедился, что они плохо представляют общую обстановку, сложившуюся в районе Вязьмы в октябре 1941 г., и тем более - причины катастрофы. Ведь не все имели возможность заглянуть в архивы, изучать документы тех лет. Н.В. Фризен и особенно Ф.П. Чухарев на полном серьезе уверяли меня, что окружение и последующий разгром наших войск под Вязьмой произошли в результате измены генералов! Разговоры об измене генералов обрели реальную почву после приказа № 0250 от 28 июля 1941 г. с объявлением войскам приговора Верховного суда СССР о расстреле генерала армии Д.Г. Павлова, генерал-майоров В.Е. Климовских, А.Т. Григорьева (начальник связи фронта) и А.А. Коробкова. Приказ был объявлен начсоставу от командира полка и выше. Но скрыть это от личного состава войск действующей армии это было невозможно.
Мне не сразу далось разъяснить ветеранам, что дело было вовсе не в измене. Ветераны изменили свое мнение только после моего сообщения об отмене Военной коллегией Верховного суда СССР приговоров в отношении командования Западного фронта за отсутствием в действиях осужденных состава преступления. Они были посмертно восстановлены в званиях и наградах. Решение было принято 31 июля 1957 г. Но о реабилитации военачальников долгое время знали лишь не¬многие.
На встречах неизбежно возникал вопрос о гибели командного состава полка. И з воспоминаний Жуковского и Чухарева стало ясно, что комиссар русаков и начальник штаба полка застрелились после тяжелых ранений. Все соглашались с Ершовым, что отец, вероятно, умер в результате ранения осколком мины в живот, но не в Семлево, а у Богдановки. Я понимал: отец с таким ранением не мог выжать. Осколок прошил шинель и проник в живот. В колонне не было медиков. Врачи и фельдшера медпункта полка не могли бросить своих раненых, которые не могли идти. Они остались на северном берегу реки Вязьма. Я их знал их по фамилиям – никто не вернулся с войны. А что могли сделать санитары, оказавшиеся поблизости? Но кто-то должен был взять его документы и личные вещи, чтобы отправить родным? Неужели все, оказавшиеся поблизости, люди погибли? Но сомнения держал при себе.
Сочувствуя, ветераны старались отвлечь меня от переживании вопросами о моей службе. Они знали, что я командовал ракетным полком стратегического назначения и проели рассказать о ракетах. Но я сразу наложил на эту тему табу. Тогда переходили к вопросам о нашей семье. И, конечно, самые теплые слова они говорили о командире полка. Ведь они помнили, с чего все началось в их полку перед войной. Здесь не обойтись без дополнительного объяснения для тех, кто не читал мои книги. В августе 1939 г. в соответствии с мобпланом на базе одного дивизиона 120-го гап Харьковского военного округа был развернут полк в составе 4-х дивизионов под тем же номером. Временно исполнявшим обязанности командира этого полка был назначен бывший командир дивизиона капитан Г.В. Воронков, военкомом – прежний политрук дивизиона. Вскоре оказалось, что капитан Воронков по своим деловым и моральным качествам (мягко сказано) оказался неспособным командовать частью численностью более 2,5 тыс. чел. В 120-м гап БМ РГК в г. Пинск Зап. Белоруссии сложилась Нездоровая обстановка. Пришлось принимать срочные меры.
24 апреля 1940 г. новым командиром полка был назначен майор Лопуховский Н.И., командовавший до этого в Бресте 92-м гап 33-й сд. Одновременно в полу заменили и комиссара. В полку были рады избавиться от надоевших всем начальников. По общему мнению, новый командир был спокойный и выдержанный человек. В трудных условиях двойной смены районов дислокации (сначала в Бессарабию, потом уже в другой район Запальной Белоруссии) он показал себя умелым и заботливым командиром. Я напомнил ветеранам интересный факт, о котором они не знали.
120 гап РГК в оперативном отношении подчинялся командующему 4-й армией В.И. Чуйкову. В служебной характеристике на майора Лопуховского Н.И. (в целом положительной) Чуйков лично дописал: «<…> в целом подготовлен хорошо, хороший строевик, отличается умением предвидеть развитие обстановки, тактическая подготовка - удовлетворительно, самолюбив, недостаточно требователен: в полку была пьянка с дебошем и самовольная отлучка младшего командира с двумя бойцами». Тем не менее, 16 июля 1940 г. майору Лопуховскому Н.И. за отличное выполнение заданий командования в сложных условиях обстановки было присвоено звание «полковник».
Вопреки мнению Чуйкова, подчиненные Лопуховского в один голос утверждали, что он был требовательным командиром. Но, в отличие от многих других начальников того времени, он не кричал на подчиненных, не оскорблял их и никогда не ругался матом. Бывший командир 11-й батареи подполковник Н.И. Кондрашин вспоминал, что офицеры полка и члены их семей жили дружно. Праздники, как правило, отмечали вместе - накрывали общий стол, выпивали, танцевали. Кстати, отец на застолье любого уровня (дома или в коллективе командиров) никогда не пил больше одной рюмки.
На этом можно было бы, и остановиться: основная цель поиска достигнута, место, время и обстоятельства гибели отца установлены. Но я уже сроднился его боевыми товарищами. Сколько я узнал о них, сколько пережито… Кто. Если не я, расскажет о тех, кто погиб, защищая Родину? Поэтому решил продолжать поиск, чтобы больше узнать о личном составе полка. Поэтому 16 марта 1990 г. (через 10 лет со времени первой попытки) я с большим трудом добился разрешения поработать с документами архива на основе старой заявки. В числе других принесли и дело № 80а, которое 10 лет назад я не мог просмотреть, так как оно находилось на реставрации (дело № 80 просматривал). И вдруг обнаружил в этом деле штатно-должностной список начсостава 120-го гап на 24 июля 1941 г., подписанный командиром и начальником штаба полка. Там были указаны подробные сведения о каждом из 161 офицеров и сержантов (занимавших офицерские должности), а также адреса их родных. Это был настоящий прорыв: ведь я начал поиск с четырех фамилий штабных командиров, числящихся пропавшими без вести. Я радовался каждой новой фамилии однополчан отца.
В своих книгах я проследил судьбы многих однополчан отца. Они сложились по-разному. Время было сложное. К бывшим военнопленным относились, как к предателям. Поэтому некоторые из них пытались в своих письмах скрыть этот факт. Но я имел тесную связь с сотрудниками ГУК МО. Они помогали мне и быстро отвечали на вопросы. В 1975 году был создан Совет ветеранов полка, который возглавил старейший из них – командир 2-го дивизиона майор в отставке Ф.К. Работнов (1905 г.р.). Роль секретаря совета фронтовики возложили на меня. Отныне в общественные организации обращался от имени Совета. Я получил возможность ознакомиться с фильтрационными материалами на бывших военнопленных, прошедших спецпроверку. Запросы в областные отделы КГБ посылал с целью «выяснить обстоятельства гибели командира, начальника штаба и комиссара 120-го артполка в октябре 1941 г.». И в большинстве случаев мне шли навстречу.
Обо всех найденных мной ветеранах здесь не напишешь. Но об одном из них расскажу подробно. Не часто у нас годы нацистского плена и «искупления вины» в советских трудовых лагерях засчитывали, как службу в Советской Армии. Речь далее пойдет о старшем лейтенанте Фризене Н.В. Я разыскал его в начале 70-х годов по довоенному адресу родственников. В ответе он признался, что попал в плен и за это был репрессирован. И пять лет отработал в лагерях Красноярского края на шахтах. Из писем отца я знал, что он первым в полку был представлен к награде за то, что при отходе полка из Белоруссии огнем прямой наводкой остановил немецкую танковую колонну на Варшавском шоссе и вывел к своим войскам 203 мм гаубицы не только своей, но и соседней батареи. Забегая вперед, отмечу, что награду он так и не получил, так как все документы полка были уничтожены при выходе из окружения.
Проще всего было бы просто пересказать то, что было написано мной 17 лет назад, и на этом закончить. Не получилось – жизнь подбрасывает порой сюжеты, которые нельзя оставить без внимания. Я все время кого-то искал. И дожил до того, что уже и меня стали разыскивать. 13 апреля 2024 г. по электронной почте через 7 лет после прекращения переписки получил письмо. Дочь ветерана полка подполковника Н.В. Пясецкого просила сообщить хоть что-нибудь, о Лопуховском Л.Н. Я ответил Наталье, что я еще жив! Она вывела меня на связь со своей подругой Татьяной, дочерью Фризена! Я не упустил представившую возможность, чтобы узнать о нем, как можно больше.
Мои ожидания оправдались. Удалось узнать, что пришлось пережить Николаю Владимировичу в ходе трагических событий в октябре 1941 г. При прорыве полка из окружения в районе Вязьмы. Фризен с ранами в руках попал в плен. При этапировании пленных на Смоленск ночью он бежал. После долгих скитаний по территории, занятой немцам, ему с помощью дальних родственников удалось устроиться на работу в бывшем совхозе селе Божедаровка Днепропетровской области и даже получить справку, что он местный немец.
В записках, найденных дочерью, Фризен, в частности, записал: «В 1943 году с приходом наших войск был проверен комиссией наркомата го госбезопасности, направлен в военкомат, где помогал готовить молодежь к пополнению частей действующей армии. Но новому начальнику НКГБ старшему лейтенанту Стрельникову не понравилась моя немецкая фамилия. На допросе меня избивали, добиваясь признания, что я немец и работал на врага» (в скобках замечу, что он был крещен в православной церкви, и в паспорте был записан русским. – Л.Л.). В конечном счете, его заочно осудили 5 лет Черногорских лагерей Красноярского края. Работал на шахтах. В 1949 году Фризена выпустили без паспорта в г. Новосибирск без права покидать город.
С получением ответа на мой запрос я сообщил Фризену адреса его однополчан, посоветовав немедленно связаться с ними. Началась активная переписка между ветеранами. Ветераны в обращениях в прокуратуру описывали участие Фризена в боях с первого дня войны и подтверждали, что он попал в плен раненым в обе руки. Переписка по поводу возможного оправдания боевого товарища заняла не один год. Надо сказать, что Н.В. Фризен не смирился с несправедливостью и стучался во все двери. Дело стронулось с места после разоблачения культа личности вождя и его незаконных репрессий. Наконец, 5 ноября 1975 году дело, по материалам которого он был заключен под стражу в 1944 г. прекратили постановлением Днепропетровским облсудом.
После тщательной проверки их показаний Генеральной прокуратурой СССР Фризен Николай Владимирович (11.12. 1911 г.р.) был полностью реабилитирован. При этом, видимо, были подтверждены его заслуги в ходе боев. Поэтому вскоре последовал приказ Министра обороны № 205 от 4.11.1976 г. Ст. лейтенанта Ф Н.В считать уволенным с действителен службы в запас с 15 мая 1949 г. по ст. 59, параграф «В» по сокращению штатов. Календарная выслуга лет в Советской армии 9 лет 4 месяца. Тем самым официально признается, что Н.В. Фризен с 15 января 1942 г. (вероятное время объявления его пропавшим без вести. – Л.Л.) в течение 9 лет и 4-х месяцев находился не в плену и советских лагерях, а на действительной службе!
Так, на 64-ом году жизни он мог почувствовать себя свободным гражданином страны. Ему даже выплатили денежное содержание по занимаемой на то время должности командира батареи. Хотя в сентябре 1941 г. старший лейтенант Н.В. Физен был назначен начальником штаба 2-го дивизиона. В последующем Николай Владимирович не менее двух раз участвовал во встречах ветеранов на местах боев западнее Вязьмы. Он был старше других командиров батарей и по возрасту и службе. Ведь Фризен в 1932 г. добровольно вступил в ряды Красеей армии. Участвовал в 1939 г. в освобождении Западной Белоруссии, в 1940 – в освобождении Бессарабии. А потом со своей батареей огнем прямой наводкой 203-мм гаубиц громил финские ДОТы, где был контужен. И поэтому заслуженно пользовался большим уважением со стороны своих товарищей. При спорах к его мнению всегда прислушивались. Но мне иногда казалось, что он что-то не договаривает. Умер Николай Владимирович 8 марта 1992 г в возрасте 80 лет.
Выяснение обстоятельств гибели моего отца затянулось на три десятка лет. Версии высказывались, уточнялись, обрастали деталями. Первая из них, высказанная Ершовым, оказалась несостоятельной. Но со временем ее использовали для объяснения, каким образом фамилии Лопуховского Н.И. появилась на стеле воинского участка Екатерининского кладбища в Вязьме. Якобы останки полковника «перезахоронили» туда с кладбища в Семлеве!
Действительное место гибели отца указал в своих воспоминаниях лейтенант Н.К. Жуковский. В ходе боя он с группой бойцов своей батареи вышел к тригонометрической вышке на западной окраине д. Богдановка (вышка с отметкой 285 существует и в настоящее время). Он послал сержанта Коцюбенко к командиру полка с запросом о дальнейших действиях. Вернувшись, тот доложил: «командир полка ранен в живот, он умирает. Комиссару перебило обе ноги, он застрелился».
Жуковский вспоминал: «Своими глазами я не видел гибели командира и комиссара, так как находился в 300-400 метрах от них. Вернуться в лощину не было возможности. Цепь немцев спускалась туда с другой стороны. С тремя бойцами мне удалось уйти. Под утро хотели перейти шоссе, но попали на минное поле. Очнулся утром от боли в разбитой голове и ноге, от криков и ругани немцев, которые гоняли наших пленных по минному полю. Встретившиеся в колонне пленных товарищи (Бураков и Беспалов) подтвердили гибель командира и комиссара».
Все определилось на встрече ветеранов, состоявшейся в дни празднования Дня Победы. 9 мая 1988 года на ст. Гредякино в торжественной обстановке в присутствии 12 ветеранов (из 30 приглашенных), родных и близких, приехавших из различных республик страны, был открыт памятник артиллеристам 120 гап, погибшим при прорыве из окружения.
Видимо, на следующий день встреча продолжилась уже в Москве. Организацию ее взял на себя полковник Г.И. Нюнин. Несколько слов о нем. Для этого вернемся в 1941 г. 27 сентября мой отец вернулся после лечения в госпитале 654 в Вязьме. Его встретил комиссар полка, который сообщил, что сейчас привезут раненого помощника начштаба 3-го дивизиона Нюнина. Отец тут же распорядился, чтобы ст. лейтенанта на его машине отвезли в тот же госпиталь. Так Нюнин избежал печальной участи, постигшей его товарищей. Он хорошо воевал. К 1975 г. в звании полковника работал в Генштабе. Это он подсказал военкому Вязьмы помочь мне транспортом для поиска на месте боев западнее города.
Я появился в точно назначенное Нюниным время. И к своему удивлению застал у полностью накрытого длинного стола не менее 16 ветеранов во главе с Нюниным. Это была последняя столь массовая встреча. Мы выпили за Победу. Затем Георгий Иванович, подчеркнув мою роль в розыске однополчан, вручил мне командирские часы «Полет» с гравировкой: «Дорогому Льву Николаевичу Лопуховскому от ветеранов 120 гап 9.v.88». Эти часы я храню, как самую дорогую награду в моей жизни! Они до си пор отлично идут! Я поблагодарил друзей и предложил, не чокаясь, помянуть погибших однополчан.
В перерыве, улучив момент, я обратился к Фризену Н.В. с просьбой рассказать, наконец, правду о гибели отца. Разговор шел наедине. Он ответил, что командира полка, тяжело раненного в живот осколком мины, при прочесывании поля боя добил один из немцев так называемым «выстрелом милосердия». И тут же назвал этот выстрел по-немецки – «еin Schuss der Barmherzigkeit». И продолжил: немец снял с полковника часы и срезал с гимнастерки петлицы со знаками различия – четыре «шпалы».
Фризен так говорил, что я ему сразу поверил. Наверно, потому, что его рассказ совпадал с воспоминаниями Жуковского о том, что в направлении места, где лежал отец, направлялась цепь немецких солдат. Они обезоруживали сдавшихся в плен и добивали тех, кто не мог идти. И упоминание Фризеном о выстреле милосердия было сделано, чтобы подчеркнуть безысходность ситуации, а не для того, чтобы оправдать немца. Ведь обычно немцы офицеров такого ранга старались захватить живыми для получения нужных им сведений. Сейчас не помню, спросил ли я Фризена, откуда ему стали известны такие подробности. Возможно, он и сказал – по рассказам пленных. Чувствовалось, что Николаю Владимировичу хочется закончить этот непростой разговор.
К тому же, петлицы полковника, срезанные немцем, объясняли, почему поисковик Николай Слесарев, прощупав каждый квадратный метр места боя у Богдановки, из-за отсутствия знаков различия на одежде полковника так и не смог опознать его останки среди 98 других. А он за два года в семи захоронениях по знакам различия установил воинские звания 22 офицеров (в том числе двух майоров, одного капитана, 6 ст. лейтенантов, 7 лейтенантов и 6 младших лейтенантов), а также 12 сержантов.
Казалось, что все сомнения о гибели отца на поле боя у Богдановки сняты. Подробный рассказ о трагической судьбе артиллеристов 120 гап впервые был опубликован в книге «Вяземская катастрофа» (2006). Но через 30 с лишним лет рассказ Н.В. Фризена получил более точное объяснение. Его дочь Татьяна Николаевна, разбирая по моей просьбе записи отца, обнаружила, что папе о гибели командира полка сказали в плену те, с кем он шел в колонне пленных: «его расстрелял немец». Но главное она обнаружила позднее. Оказывается в колонне пленных вместе с ее отцом шли его однополчане, от которых он и узнал подробности о гибели командира полка. Его адъютант лейтенант Константин Бураков перевязал ему раны на руках. При этапировании пленных в Смоленск Фризену и Буракову удалось сбежать. Потом они потеряли друг друга. Это сообщение позволило снять последние сомнения в отношении гибели моего отца. Дело в том, что я еще в начале 70-х годов вел переписку с Бураковым К.Н.!
Я нашел Буракова К. И. (1920 г.р.) в г. Кобеляки Полтавской обл. В ответе на мое письмо он пожаловался, что болеет и не хочет вспоминать о тяжелых боях под Вязьмой и потере друзей. Но я убедил его присоединиться к попыткам реабилитации его командира. И в следующем письме сообщил адреса его однополчан. На вопрос о моем отце, Бураков ответил, что ничего не знает об этом. И добавил, что в последнем бою недалеко от командира полка был лейтенант К. (он назвал его фамилию, но здесь она ничему). И поэтому знал, как тот погиб. И тут же заявил, что К. погиб в 1947 г. на полигоне в результате случайного разрыва снаряда. Я тут же с помощью сотрудников ГУК МО выяснил, что капитан К. застрелился 6.04.1948 г.
А вскоре один из ветеранов сообщил мне, что Костя Бураков просил его не говорить полковнику (мне), что он был в плену. Но к этому времени я по фильтрационным документам уже выяснил, что Бураков со своим товарищем, командиром взвода того же дивизиона лейтенантом К. бежал из плена чуть ли не на второй день после их задержания. Оба благополучно прошли проверку в спецлагере НКВД (они были в плену до 7.03.1942 г.), хорошо воевали и к концу войны стали капитанами.
К. застрелился в 28 лет! Ему бы служить и служить. Не исключено, что он не выдержал постоянных напоминаний о сдаче в плен и связанных с этим очень неприятных для него вопросов. Несомненно, капитана К. спрашивали, почему он, даже не раненый сдался в плен. А где были его командиры, командир полка? Ему пришлось рассказать, что он знал и видел. Вне всяких сомнений он рассказал своему давнему другу Буракову о том, что видел.
Поэтому Бураков не шел на контакт. С учетом полученных сведений я задал несколько не очень удобных для него вопросов. Но ответа на свое письмо не получил. В списке тех, с кем я вел переписку, против его фамилии есть пометка - умер. Наверно, ответили родственники. А ему было в то время всего 55, максимум - 57 лет…
Однако пора вернуться к рассказу о собственной жизни. После увольнения в запас в 1989 г. , отказавшись от лестного предложения продолжить работу в академии, предпочел службу в 4-м отделе Московского горвоенкомата. В течение трех лет руководил там группой «Поиск» в составе пяти человек, члены которой получили допуск к работе непосредственно в 9 отделе ЦАМО, где находилась картотека безвозвратных потерь рядового и сержантского состава Красной армии. Конечно, попутно я использовал данные этой картотеки для уточнения потерь 120-го гап. К сожалению, в тот период я так и не добрался до 11-го отдела ЦАМО с его картотекой потерь офицерского состава. Некоторые из разысканных ветеранов, особенно бывшие военнопленные, нуждались в помощи. Ведь в то время раздавались голоса, чтобы их не считать участниками боевых действий. А.П. Хорев выступил в их защиту со статьей «Забыть не вправе. Заслужили жизнью» в газете «Красная Звезда» от 16.06.1990 г. Действуя от имени Совета ветеранов полка, созданного в 1975 г. по инициативе однополчан, мне удалось еще до указа Президента страны Б. Н. Ельцина поспособствовать реабилитации пятерых бывших военнопленных из числа солдат и офицеров полка.
В январе 1992 г. в порядке перевода был назначен руководителем группы в Центр по изданию «Книги Памяти Москвы». Моя работа составителем и редактором 2-го и 3-го томов этой книги была отмечена Почетной грамотой, лично подписанной мэром Москвы Ю. Лужковым, и солидной премией. Работа по поиску бывших военнослужащих 120-го гап, выяснению их судеб также не осталась незамеченной. По ходатайству Вяземского военкомата я и Николай Слесарев 24.06.1993 г. были награждены Министром обороны почетным знаком «За активный поиск защитников Родины». В 2005 г. решением Председателя Российского комитета ветеранов войны и воинской службы и председателя Попечительского Совета Национального Гражданского общества я был награжден Юбилейным гражданским орденом Серебряная Звезда «Общественное признание» № 3341 комитета «За активную работу по оказанию действенной социальной и духовной поддержке ветеранов и участников Великой Отечественной войны. военных и боевых действий в горячих точках в связи с 60-летием Великой Победы».
В ходе дальнейшего поиска познакомился с сотрудниками Научно-информационного Центре (НИЦ) «Судьба» на Поклонной горе. К 1995 г. в его Центральной базе данных (ЦБД) к этому времени содержалось почти 20 млн сведений (персоналий) о погибших, умерших от ран и пропавших без вести военнослужащих. Эти данные использовались при издании Книг Памяти во всех регионах Советского Союза. Коллектив Центра состоял в основном из женщин, слабо разбирающихся в военном деле. Примерно с февраля этого года я стал периодически помогать им в решении некоторых вопросов по поиску без вести пропавших советских воинов. В конечном счете меня уговорили перейти к ним работать военным консультантом, пообещав помощь в сборе материалов с помощью Интернета (приказ от 29.09.1995 г.). Я согласился, оговорив, что наряду с выполнением своих обязанностей буду продолжать работу по 120-му гап. Там я впервые увидел вблизи компьютеры и познакомился с их возможностями по поиску.
В связи с отсутствием надлежащего финансирования сотрудники Центра (особенно консультанты из числа военных пенсионеров) даже мизерную зарплату получали нерегулярно. Во время предвыборной кампании кандидата в президенты Б. Н. Ельцина я воспользовался возможностью задать ему вопрос: знает ли он, где в России самая длинная очередь? И коротко изложил ситуацию. Никому об этом не сказал, так как не рассчитывал на реальный результат запроса. Поэтому первый директор Центра страшно перепугался звонка из штаба Ельцина и ничего толком им не ответил. Но какая-то организация все-таки попыталась взять нас под свое крыло, но моя затея по неизвестной мне причине забуксовала. Потом началась административная чехарда, сокращения штатов. И в конце 1999 г. НИЦ «Судьба» был преобразован в некоммерческий Фонд «Народная Память». Его возглавила Пивоварова Н.А.
Работы в Центре было много. Количество запросов от желающих хотя бы приблизительно узнать место и обстоятельства гибели своих родных и близких, росло с каждым днем. Забегая вперед, отмечу, что к началу 2002 г. в очереди в Центр стояло более 40 тысяч человек. До моего прихода в ответах на запросы родных погибших и пропавших без вести военнослужащих обычно указывались только сведения, извлеченные из ЦБД без особых комментариев. С помощью сотрудников ЦАМО мне удалось разработать Перечень полевых почт соединений и частей. Это во многом облачило работу по поиску и установлению судеб военнослужащих, не вернувшихся с войны. На его основе разработал методику определения места (района) и примерных обстоятельств гибели воина, если был известен номер части или полевой почты (почтового ящика).
Кроме этого, пришлось разработать подробную Инструкцию по формированию списков воинов, погибших (умерших от ран и болезней) и пропавших без вести в ходе боевых действий, а также Методику внесения уточнений, изменений и дополнений в сведения о них. Документы были утверждены 15.12. 1996 г. ВРИО Генерального директора НИЦ «судьба» Н. А. Пивоваровой. Используя свои связи в топографическом отделе штаба МВО, собрал набор топографических карт районов наиболее интенсивных боевых действий на территории СССР в ходе войны (в основном масштаба 1:100 000).
В моем архиве сохранился доклад от 25.09.1995 г. об итогах поиска в НИЦ «Судьба». «В результате нашей совместной работы с поисковиком Н. Н. Слесаревым и сверки с данными ЦАМО установлено:
1. 27 офицеров из картотеки безвозвратных потерь ЦАМО на самом деле оказались живы после войны. С ними я поддерживал связь;
2. 17 офицеров, числящихся пропавшими без вести, на самом деле погибли, что подтверждается соответствующими Актами;
3. На 21 погибшего офицера ранее поданы уточненные данные просьбой включить сведения о них в Центральной банк данных».
Позднее в характеристике на меня директор Фонда Н. А. Пивоварова написала: «… Нельзя не отметить вклад Льва Николаевича, как военного консультанта научно-исследовательского центра «Судьба» и фонда «Народная Память», данные которых были использованы для создания «Книг Памяти» республик и регионов Советского Союза».
Подводя некоторые итоги работы по установлению судеб боевых товарищей отца, напомню, что начал их поиск с четырех фамилий пропавших без вести сотрудников штаба полка, названых мамой. На 1.10. 1995 года удалось установить фамилии 543 человек . Это составляло 30 процентов от численности личного состава полка на 1 октября 10.1941 года. Из них: погибло – 60 (в том числе 28 офицеров); пропало без вести – 191 (офицеров через 20 с лишним лет –123), были живы после войны –171 (офицеров – 68). Судьбу 120 человек тогда выяснить не удалось.
С апреля 2000 года я возобновил работу консультанта, одновременно продолжая поиск ветеранов путем запросов в райвоенкоматы. К этому времени материалов по боевым действиям войск Западного и других фронтов на западном направлении осенью 1941 г. было собрано достаточно. Оставалось уточнить некоторые детали. Казалось, что еще немного, и я смогу выполнить обещание, данное ветеранам – написать книгу о боевых действиях 120-го гап и его судьбе. Но жизнь моя сделала очередной крутой поворот".
Автор
Тема: Л.Н.Лопуховский "Как я стал писателем на старости лет" (Прочитано 977 раз)