Отрывок из воспоминаний Леона Дегрелля который был командиром роты в бригаде СС «Волония» (осень 1943 года) и воевал против черкасских партизан и десантников:
«Мы продвигались через Галичину, утопавшую в осенних дождях. Затем вереница поездов повернула к югу. Очень далеко на западе виднелись голубые горы. Илистая река, усеянная по берегам тысячами высохших тростников, текла под колесами грузовиков: переходя Днестр, мы вступали в Бессарабию. С этого момента пути сообщения были так забиты, что приходилось пятнадцать-двадцать дней тащиться по прямой от Лемберга до фронта. Тучи отпускников, уже не слишком радующихся возвращению в эти передряги, тащились кое-как. Еще с регулярной точностью часового механизма в сторону Одессы проскальзывали прекрасные спальные вагоны и вагоны-рестораны. С перронов вокзалов, где мы толпились в ожидании по сорок-пятьдесят часов, мы вдруг видели эти длинные вагоны-люкс с оранжевыми лампами. Но общие перевозки все более и более парализовывались. Бармены по-прежнему проезжали без препятствий, а вот армия – по каплям. Наши поезда шли через Румынию по одноколейке.
Нам сказали, что мы направляемся в Крым. Полуостров Крым только что наступлением Советов был отрезан, но от Одессы немецкие подкрепления были посланы по морю, поэтому мы не удивились, увидев однажды утром укрепления старой крепости Тирасполя из красного кирпича, возвышавшейся на правом берегу Днестра. На другом берегу реки мы нашли однотипные избы, колодцы с длинными журавлями, миллионы палок подсолнуха без голов, сероватые, побитые наступавшей зимней непогодой. Вечером мы будем в Одессе! Но поезд остановился на невзрачном вокзале, затем повернул четко на восток. Путешествие в Крым закончилось. Мы ехали в течение двух дней. Северо-восток! Северо-восток! Северо-восток! Мелькали украинские вокзалы, засыпанные снегом. Полные смеющиеся девушки с пышной грудью, раздутые в своих подбитых ватой одеждах, работавшие уборщицами на вокзалах, шептались, лузгая семечки.
Мы продвигались все дальше к Днепру, очень далеко, к северу от Днепропетровска. Уже была слышна артиллерийская канонада. В последний вечер справа от нас мы заметили ослепительные снопы ракетных разрывов, затем и слева тоже – ослепительные вспышки. Поезд проехал много часов, разрезав надвое этот странный фейерверк. Мы все более проникали в горловину. Самолеты обстреливали путь на бреющем полете. Перед собой мы увидели пылающие здания. Это была Корсунь. Глубокой ночью мы разгрузились.
Ольшанка
Мы должны были занять позиции километрах в тридцати к востоку от Корсуни. Нашим тремстам пятидесяти четырем единицам мототехники потребовалось три дня, чтобы преодолеть этот этап, в обычных условиях занявший бы два часа.
Огромная, ужасная русская грязь, густая, как расплавленная резина, затопила все дороги. Она достигала сорока-пятидесяти сантиметров на траверсе балок и других углубленных участков.
Нашим новичкам-шоферам приходилось в полном смысле этого слова сражаться в этих вязких топях. Приходилось вырубать вишневые сады, импровизировать новые проезды. Мы подошли к большим болотам перед сосновым массивом. Там нам предстояло продвигаться по дороге из тысяч круглых бревен, жердей, наложенных одни на другие, это была своеобразная гать.
Мы подпрыгивали на этих жердях, как на ярмарке. Дорога, проходившая через сосняк, тоже была выложена тысячами стволов деревьев, не по причине грязи, но из-за песчаных осыпей, в которых машины вязли до самого мотора.
Большевики знали трудности этого пути, поэтому лес бороздили группы партизан, просачивавшихся ночами, чтобы ставить мины, или охотившихся за солдатами. Утром две-три машины подрывались в пути. Это была ежедневная дань.
Через каждые пятьсот метров были выстроены огромные редуты, похожие на африканские форты. Там, под прикрытием внушительных деревьев скрывались группы наблюдения.
***
На востоке от этого сосняка открывалась долина Днепра. На много километров по кругу простиралась огромная деревня Белозерье, где расположился штаб знаменитой дивизии СС «Викинг», к которой мы были приписаны до лета 1944 года.
Прекрасно вооруженная, целиком моторизованная, состоящая из тысяч замечательных парней с квадратными плечами и сильных, как лесорубы, дивизия «Викинг» получила приказ защищать Днепр, с северо-востока и юга уже обложенного дивизиями Сталина.
Советские части были десантированы на правый берег реки, в районе Белозерья, в то время, когда отступавшие немецкие дивизии медленно откатывались к левому берегу, ожидая своей очереди пересечь реку по редким проходимым мостам.
Десантников противника быстро рассеяли: многие из них были убиты в этих быстрых перестрелках, уцелевшие смогли исчезнуть в большом черкасском лесу, где было много партизан.
***
Зона, обозначенная нам на юге сектора, занимаемого «Викингом», проходила точно по западной границе леса. В этом лесном анклаве, образованном на правом берегу Днепра, уже много недель обосновались десантники и украинские партизаны. Им удалось установить связь с регулярной Советской Армией, форсировавшей реку ниже по течению.
С запада лес опоясывала река Ольшанка, шириной в пятнадцать-двадцать метров. Протекая с юга, она доходила до деревни Староселье, немного косила к северо-западу, затем возвращалась вдоль леса и спускалась к востоку. Она проходила деревню с милым названием Байбузы, расположившуюся на холме на левом берегу. По другую сторону реки, прилепившись к самому лесу, находился хутор Закревки, занятый врагом. Ольшанка продолжала дальше петлять между холмами. Через пять-шесть километров она доходила до четвертой деревни Мошны. Там Ольшанка окончательно отходила от леса, становилась шире, с длинным деревянным мостом.
В каждой избе были верели, сети, бродни и другие странных форм рыболовные снасти. Восхитительная церковь с византийским куполом украшала весь горизонт.
От Мошны Ольшанка бежала к востоку еще несколько километров. На краю розоватой степи под набухшим ноябрьским небом лежало последнее поселение, носившее имя Лозовок. Высокие белые дюны смотрели, как между желтыми песчаными островами и черными соснами река впадала в илистый Днепр. Такими были наш боевой пейзаж и наши деревни.
***
Сначала нам следовало занять центр этого сектора, то есть населенные пункты Мошны и Байбузы. Основная часть нашей бригады спустилась к Мошнам, ее рыбакам и черноватому мосту. Мне же предстояло оборонять Байбузы. Я тогда был командиром третьей роты, большей частью состоявшей из будущих лидеров молодежи, прошедших отбор и длительную стажировку в виде семинарии лидеров. Эти шестнадцати-семнадцатилетние парни были кристальной чистоты и идеалов. Я прибыл с ними в Байбузы. Две длинных улицы слободы пролегали вдоль вершины. У подножия этих хижин местность слегка спускалась к Ольшанке на дистанции с километр. Таинственный лес смотрел на нас.
Русские укрепились у входа в лес, внешне не обнаруживая себя. Мы установили наши минометы, артиллерию и противотанковые пушки, наша пехота заняла позиции.
Деревня была спокойной, лес был спокойным, ни одна спина не двигалась среди палок подсолнуха. Я установил мой КП в первой избе в юго-восточной части. Внезапно в восемь часов одна единственная очередь разорвала темноту. Через пять минут мой КП, прошитый зажигательными пулями, пылал на вершине холма как золотой факел с миллионом искорок-соломинок. Вся возвышенность была освещена. Однако, после очереди не было никакого шума, ничего. Несколько темных пригнувшихся спин потихоньку пробежали до берегового тростника. Там, в чаще, блестящими глазами смотрели на огонь. Между лесом и нами начался бой.
Немой лес
Мы обосновались на нашем новом участке украинского фронта 21 ноября 1943 года. Через несколько дней, чтобы обстрелять своих новобранцев и прощупать местность, при первых лучах утреннего солнца я пробрался на советский берег.
Узкий деревянный мост Байбузы-Закревки, который как русские, так и мы могли взорвать, по прежнему был цел, так как и те и другие сохраняли его на «черный день».
Мы свернули к югу; с десятком солдат я проскользнул через поле подсолнухов до речки Ольшанки. Вода была ледяная и доходила нам до живота. На другом берегу я поставил пулемет, чтобы прикрыть переход реки. Затем мы долго ползли по гати до леса. Высокие сосны были безмолвны, светло-желтый песок был девственным. На одной опушке мы обнаружили стадо и двух пастушков. И всё. В качестве жеста вежливости большевикам мы подожгли, возвращаясь, три стога сена на границе участка противника.
***
Когда мы основательно укрепили траншеи и колючую проволоку на юго-восточной и восточной окраине деревни Байбузы, генерал, командовавший армией, отдал, как и следовало, приказ сменить все позиции и укрепиться, выдвинувшись вперед к самой кромке вод Ольшанки. Теперь мы были на открытой местности, а зима приближалась. Наверху в Байбузах мы по очереди отдыхали в избах, жалких лачугах, построенных на голой земле и саманные стены которых сочились влагой. Но все же была крыша, два маленьких оконца. Внизу была пустынная равнина, грязь и песок.
Мы расположили наши боевые точки на расстоянии семи километров друг от друга, вдоль холмов или поблизости от маленького моста в Закревках. В двухстах метрах от Ольшанки над холмом возвышалась березовая роща: мы оборудовали там оборонительную линию, ночью затащили туда зенитки. По верху сети траншей на брустверах пробегала колючая проволока.
Через две недели нашей бригаде пришлось сильно растянуться к югу до Староселья. Новый участок резко спускался к деревне Ирдынь, занятой большевиками. Но между этим населенным пунктом и нашими блиндажами простиралась широкая степь. В этих лесах росли тростники и ползучие растения.
Пошел снег. В степи бегали кролики, виляя хвостиками, рыли свои норы. На фиолетовый лес спускались розовые вечера. Но нашим парням приходилось нелегко. Патрули доходили до болот, кромка льда ломалась, многие отморозили ступни. Но эти неурядицы не снижали боевой накал духа: для каждого патруля из шести человек спорили, чтобы их выбрали и назначили в рейд.
На другом конце сектора наши ребята из Мошны прошли вдоль речки Ольшанки. Следы дороги шли вдоль берега. В зоне расположения противника на спуске сиреневого и фиолетового леса видны были развалины одного монастыря и желтые гирлянды старого крепостного вала. Наши люди окапывались, рыли рвы в то время, как наблюдатели следили за правым берегом, испещренным палками кукурузы.
Вечером русские просачивались сюда на разведку местности. Наши тоже пробирались под покровом темноты на тот берег. Но поля, черные от вязкой грязи и покрытые первым снежком, были напичканы минами. Мы слушали ночные звуки: всплеск огня, шум взрыва, крики, и те, кто уцелел, притаскивали окровавленных раненых.
Одному из таких, маленькому семнадцатилетнему шахтеру из Шарлеруа,
хрупкому как девочка, во время одного из таких рейдов раздробило обе ступни и руку. Он держался с месяц на кушетке в полевом госпитале под Корсунью. С каждым днем он становился все прозрачнее от худобы, но каждый раз улыбался, когда его навещали. Он был счастлив, получив Железный Крест. Он так и умер, поглаживая в своих руках, как райскую птичку, эту красно-бело-черную ленту.
***
Лес по-прежнему был полон таинственных опасностей. И, тем не менее, каждую ночь сквозь наши посты просачивались люди, осторожные, как сервалы. В ночи слышны были шорохи, вдалеке им отвечал другой крик совы. Мы понимали эти сигналы, мы угадывали присутствие лазутчиков. Иногда наши часовые открывали огонь. Но утром мы не видели ни следов, ни крови.
Напрасно мы усиливали патрулирование. Я сам с одним из моих бойцов проводил целые часы в дозоре ночью у реки. Ничего мы не обнаружили. Это приводило в отчаяние, потому что всякий раз утром в пяти, пятнадцати километрах от нас грузовики взлетали на воздух на новых минах.
Наши деревни жили какой-то напряженной ночной жизнью, получая задания, подкармливая советских партизан. В темноте русские проскальзывали в своих сандалиях из свиной кожи, они знали каждую пядь местности, они были неуловимы. За месяц ни мы, ни дивизия «Викинг» не захватили ни одного пленного.
Кровь в чащах
Надо было во чтобы то ни стало узнать, что затевалось в фиолетово-белом лесу. Крестьяне перешептывались. В конце концов от них мы узнали, что в этом лесном массиве под Черкассами скапливалось до десяти тысяч живой силы. Но где?
Они получали вооружения: с наших наблюдательных постов мы видели, как большевики строили многочисленные бункеры и подвозили ротивотанковые орудия.
Но это только на первых сотнях метров. Что было дальше, за этим местом, под обширными сосновыми лесами, простиравшимися до Днепра на востоке и до Черкасс на юго-востоке?
Каждая изба хранила свою тайну. Наши деревенские жители были приветливы, как и почти все в деревнях Украины. Они проклинали коммунизм, разоривший их и закрывший их церкви. Но немецкие управляющие иногда плохо относились к ним, поэтому у некоторых семей сын или отец партизанили в окрестных лесах.
***
Я тщательно следил за тем, чтобы моя деревня Байбузы была счастливой деревней, несмотря на войну. Валлонцы – добрые парни. Они быстро освоились с местным населением, приносили в избы подарки.
Я установил обычай: по воскресеньям с зари до обеда, одетый в золоченое и фиолетовое облачение, служил один замечательный поп, двадцать три года скрывавшийся в лесах. Вся деревня присутствовала на службе, сотни раз простиралась на землю в поклонах, часами мелодично пела страстные молитвы, переворачивавшие сердце.
В золотых и серебряных окладах в свете свечей блестели десятки икон. Поп с желтой бородой крестил на неделе младенцев. Он бесконечно заставлял их целовать иконы одну за одной, затем проносил через часовню каждого из этих новорожденных и громко пел. Он вздымал их на руках вверх перед присутствующими, чтобы вся деревня узнала и полюбовалась бы на новое пополнение прихожан! Наконец, он отдавал их, усталых, матерям – скромным, худым, радостным, одетым, как все женщины Байбузы, в длинные коричневые монашеские платья, сотканные в самой деревне и украшенные несколькими складками на талии.
Какими бы ни были ночные бои, я регулярно присутствовал на православной службе в воскресенье утром, среди бородатых старых крестьян и ватаги вшивых ребятишек. После часов молитв попа наш капеллан проводил католическую мессу. Ни один присутствовавший украинец не уходил. Эти люди истосковались по религиозной жизни, они под сильным впечатлением опускались на колени в то время, как мы причащались.
Помогая старику, потерявшему ногу на другой войне, в моей избе, я возвращался на КП, покрытый паразитами, но тронутый простотой нравов и верой этих крестьян. И тем не менее, из тех же самых домиков ночью уплывали припасы к партизанам.
Мы не могли обижаться на наших крестьян за их отцовские сердца, но мы бдительно следили за ними. Их наивная доброта превосходила, естественно, наши западные комплексы. Они любили своих соотечественников, стрелявших в нас с соседней опушки, но и к нам, жившим под их крышей, они проявляли ту же простую, искреннюю и сильную доброту.
Когда вечером я проходил в белом тулупе и перевязывался пулеметными лентами на манер казаков, старуха становилась на колени перед иконами. На рассвете, когда я возвращался из боя, старики были настороже. Я складывал свое оружие, дымящееся от мороза, старая мать крестилась, плакала, трогала мои одежды. Я не был убит. Меня не убили! Несчастные люди, добрые и скромные, молились одновременно и за нас, принятых как свои дети, и за своих детей, что были напротив в лесу.
***
Мы получили приказ углубиться в лес. Надо было непременно тряхнуть неприятеля и взять пленных. В два захода взвод моей роты в сумерках форсировал речку Ольшанку. Моих стрелков было человек пятьдесят. На рассвете они достигли лесистых склонов за Закревками.
Лес представлял из себя череду хребтов, где невозможно было занять боевые позиции. Нигде наши солдаты не могли доминировать на этом участке, постоянно появлялись новые хребты, покрытые кустами, откуда враг за несколько минут мог уничтожить роту. Люди углубились до двух километров. Они обнаружили следы запряженных телег и ног. Но не раздался ни один выстрел. Враг отходил, притворялся мертвым или зарывался в кусты. Наши разведчики заметили лишь двух доходяг, они тотчас убежали, бросив свои изъеденные молью пальто, чтобы быстрее двигаться. Это были единственные военные трофеи, которые принесла моя рота. Первая рота, в свою очередь, тоже получила приказ разведать обстановку. В четыре часа утра пятнадцать добровольцев под командованием молодого, горячего темперамента офицера бесшумно вошли в ледяную воду Ольшанки и исчезли в темноте.
Они добрались до одного старого монастыря. С этого момента первые посты советских дозорных были пройдены, но ни один предупредительный сигнал не нарушил тишины.
На вершине деревьев засветились отблески голубиной зари, где-то над Днепром. Лейтенант и его полтора десятка дозорных по прежнему продвигались вперед.
Вдруг они услышали мычание коров, увидели следы. Подползая по-пластунски от куста к кусту, они добрались до гребня; два советских солдата несли караул! Долгожданные пленные были полностью в нашей власти!
В мгновение ока они бросились на этих двух часовых, оглушили и связали их. Все прошло без единого крика. Наши люди прошли тридцать метров вглубь долины на запад, чтобы начать обратный путь.
На пути было несколько замерзших трупов. Внезапно один из наших пленных толкнул своего конвоира, тот поскользнулся, и пленный бросился бежать. Фатальный выстрел, положивший его, вызвал тревогу. В несколько секунд на наших солдат бросилась целая армия, в невообразимом количестве.
В момент захвата двух караульных наши товарищи, сами того не зная, подошли ко входу в большой партизанский лагерь, скрытый за холмом. Сотни гражданских бойцов подбежали и окружили их.
Кто были эти бойцы? Не только мужики, почерневшие от лесной жизни, но и орущие банды растрепанных баб, а также своры пацанов тринадцати-четырнадцати лет, вооруженных автоматами с магазинами в семьдесят два патрона.
Наши дозорные сразу встали в каре. Более четырех сотен советских партизан стали поливать их огнем. Наш молодой лейтенант пал одним из первых, получив пулю в голову. Другие должны были любой ценой вырваться из западни немедленно. Попытаться отступить было бесполезно, отход был отрезан. Пулемет отбрасывал огненную полосу от каждого дерева.
Последняя возможность спасения была в лобовом прорыве прямо через советский лагерь, чтобы освободиться, а затем свернуть в сторону. Наши солдаты отчаянно бросились вперед через коров, баранов, костры, землянки, сея панику среди орд старух, одетых в лохмотья.
Только двое из наших товарищей смогли спастись в этой бойне. Они долго блуждали в лесу. К ночи их, полумертвых, подобрал один из наших передовых постов.»
