Нас погрузили в товарные вагоны и повезли в концлагерь Равенсбрюк. Вагоны были набиты до отказа. Многие из военнопленных не выдерживали и падали на пол, тогда им освобождали место, чтобы они могли лечь между ног. Кормили один раз в день: давали буханку мороженого хлеба на десять человек и пол-литра какой-то болтушки.
Сколько дней мы так ехали, не помню, но вот однажды поезд остановился. Когда открыли вагон, то все ослепли от направленных на нас прожекторов. Слышался лай собак, крики немцев. Мы растерялись. Хотелось остаться всем вместе в вагоне, а не идти в неизвестность. Но тут чьи-то руки стали вышвыривать нас из вагонов. Падая как придется, растеряли весь свой скарб, натыкались друг на друга, никого не узнавали. Раздалась команда разобраться по пять и нас бегом куда-то погнали. По дороге многие падали, мы их поднимали, волочили дальше лишь бы не оставить на дороге. Добежали до каких то ворот. Всех загнали в проход между проволокой, где пришлось стоять несколько часов. К проволоке стали подходить женщины в полосатых платьях. Они на разных языках стали спрашивать, кто мы и откуда. Тогда мы узнали, что оказались в женском лагере смерти Равенсбрюк.
Раздевали нас догола на улице, затем отправили в смотровую, где всех осматривали детально и отбирали все ценные вещи. После этого нам обрили волосы, направили в душевую, где мы кое-как обмылись холодной водой. Нас одели в грубое полосатое платье и деревянные колодки. Когда пригнали в барак, никто не узнавал друг друга. В бараке была одна большая комната – «столовая» и вторая – «спальня» с трехъярусными нарами. Спали на матрацах, набитых деревянной стружкой, такая же подушка, еще было грубое «одеяло». Остаток ночи кто спал тяжелым беспокойным сном, кто ворочался, думая невеселые думы, а кто плакал, закрывшись с головой.
Утром нас подняли на аппель, когда еще было темно, пересчитали и снова загнали в барак. Наш блок несколько дней находился на карантине. Но, несмотря на строгий запрет, к нашему блоку стекались десятки женщин. Узнав, что мы военнопленные, жали себе руки, выражая этим жестом свою солидарность. Соблюдая осторожность, они подбадривали нас кивком головы, мимикой, взглядом.
Через несколько дней в блок пришла немка-надзирательница, отобрала всех врачей и выгнала из барака. Куда нас вели – никто не знал, решили, что на гибель. А нас, приведя к одному из бараков, заставили пересыпать песок с одного места на другое и обратно. Других заключенных впрягли в каток для утрамбовки дорог. Так работали до позднего вечера. Когда вернулись в барак, то оставшиеся девушки, обнимая нас, смеялись и плакали, потому что считали, что нас уже нет в живых.
По утрам поднимали по сигналу, выгоняли на аппель, заставляли часами стоять под дождем и ветром, после пересчета по головам разводили по рабочим командам. Работы давались специально на измор. Единственная радость – возвращение в блок, где мы встречались со своими друзьями. В блоке Евгения Лазаревна подбадривала нас теми новостями, которые получала от подруг-иностранок. Кроме того, она читала нам немецкие газеты, в которых между строк мы искали информацию об истинном положении дел на фронте, к отдельным статьям она давала специальные пояснения.
Александра Николаевна Сокова поднимала настроение своими стихами. Мы часто вполголоса пели свои любимые песни, пересказывали свои любимые произведения и кинокартины. Мы подружились с заключенными других национальностей. Там я встретила чешек Власту Кладивову, Риву Криглову, Зденку, Милу и других. Их интересовало все о нашей жизни и коммунистической партии. По предложению Евгении Лазаревны мы заучивали на память главы из истории партии и передавали их своим друзьям. Торжественные дни нашего календаря отмечали вместе с новыми друзьями под видом дня рождения кого-нибудь из девушек.
27-ю годовщину Октября мы отметили маршем по лагерь-плацу. Нас было восемь девушек: Милка, Власта, Мария Клугман, Ильза Дланска, Зина Аридова, я и еще двое, не помню их имен. Все женщины лагеря следили за нами, некоторые даже поддерживали нас.
Помня о том, что мы женщины из Советского Союза, всегда следили за собой, не показывали своих переживаний. Мы, военнопленные, старались быть вместе, и когда немцы пытались рассредоточить нас по разным лагерям, протестовали вплоть до голодовки.
В лагере была швейная мастерская, где шилось обмундирование для немецких солдат. С приходом наших женщин в мастерской участились случаи саботажа. Немцы пошли на хитрость. Решили давать премиальные марки, на которые можно было купить дополнительные продукты. Но их затея сорвалась. Советские военнопленные демонстративно отказывались от получения премий. Их поддержали немки, польки, чешки, француженки, норвежки и другие заключенные. Началось сильное избиение всех, но премии все равно не брали. Комендатура решила предложить премии в других рабочих командах, но везде получила отказ.
Попала премия и в ревир (санчасть), где работали военнопленные врачи. Премировать решили М. Клугман, З. Аридову, И. Дланску, меня и одну украинку. Когда и в ревире отказались от премии, фашисты стали кричать, травить собаками, пугать расстрелом. Мы твердо стояли на своем, за что нас заставили стоять почти сутки на холоде и ветру, пока все не попадали. А через несколько дней нас все же разъединили, отправив по разным филиалам Равенсбрюка.
Я попала в лагерь под Бранденбургом. Везли туда опять в грязных холодных вагонах. Этот лагерь ничем не отличался от прежнего: те же бараки, те же старшие блока, те же заключенные разных национальностей, но со мной не было моих подруг-военнопленных. Я быстро освоилась с обстановкой и людьми, нашла и здесь хороших друзей.
Недалеко от лагеря находилась фабрика, на которой работали немцы и заключенные. Мы не знали, что там производят: везде, где работали заключенные, изготавливались только отдельные детали. Сборка же этих деталей проходила на сугубо немецких заводах и фабриках. Это делалось для того, чтобы избежать брака. Однако заключенные узнали, что на фабрике изготавливаются детали для авиации, и стали устраивать саботаж: то испортят станок, то допустят брак, то специально медленно работают, не давая нормы. За это очень сильно били, сажали в бункеры или заставляли стоять штрафы. Несмотря на это, где бы ни работали заключенные, они всегда старались вредить.
Напротив нашего лагеря стояли бараки русских, которые добровольно перешли к немцам. Большинство стало полицаями, а некоторые были такими же рабочими, как и заключенные. Порой происходили встречи прислужников и невольников. Предатели думали скрыться в Германии от возмездия, но честные глаза советских людей находили их и здесь.
Условия жизни были ужасные, но нас не покидала надежда, что наступит час расплаты, и мы старались этот час приблизить. Последние дни апреля 45-го немцы ослабили режим, и стало ясно – положение на фронтах изменилось. Однажды, 29 апреля, всех выгнали из бараков, построили в колонну и стали выводить из лагеря. Это делалось лихорадочно, в спешке, нас даже не успели сосчитать. Мы поняли, что наши где-то рядом, а нас хотят увести в глубь страны. Некоторые заключенные сумели скрыться из колонны и остаться в лагере. Мы рисковали жизнью, так как говорили, что после увода заключенных по лагерю проходили эсэсовцы с собаками, а бараки взрывали. Но фашисты из СС не успели обойти лагерь, начался обстрел, и они сбежали.
Когда мы поняли, что эсэсовцы не вернутся, стали выходить из своих убежищ: из подполья, бункеров, с чердаков – отовсюду, где прятались. Во время обстрела бараки не пострадали, а дома русских предателей взлетели на воздух.
30 апреля 1945 года, под вечер, в лагерь вошел первый советский танк, а на следующий день мы, около ста оставшихся из нескольких тысяч заключенных, устроили первомайскую демонстрацию на плаце, где над нами так долго и жестоко издевались. В демонстрации участвовали не только русские, но и пленные других национальностей. Нашей общей радости не было предела.
Я пишу эти воспоминания и знаю, что это воспоминания десятков, сотен тысяч людей, прошедших такой же путь. Многие фамилии мною забыты, многие останутся в памяти до конца моих дней, а некоторые не знала ввиду конспирации.
О наличии коммунистического подполья я ничего не знала. Считала, что каждый из нас делал то, что подсказывала совесть советского человека. Мы сгруппировались вокруг Евгении Лазаревны и Марии Анисимовны, потому что они по идейному и жизненному опыту были старше. Ведь немногим в то время было за тридцать, в основном, нам было 18-23 года. Благодаря сплоченности и поддержке друг другу, мы выстояли в то трудное время и сохранили верность Родине.
Екатерина Николаевна ПЛОТНИКОВА
Написано в 1965 году
Подготовил Игорь БОБРОВ
