Печать

Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
1 час 1 день 1 неделя 1 месяц Навсегда
Войти

[RuArtem]

Накопилось некоторое количество рассказов, где так или иначе упоминаются события связанные с историей и боями 101-й танковой дивизии.
Классикой можно считать роман Стаднюка "Москва, 41-й".
Сам писатель - Иван Фотиевич Стаднюк был очевидцем тех боев, об этом он упоминает в своей автобиографии : «На войне пробыл от первого до последнего дня. Из них наиболее тяжкими были июнь - август 1941 года. Окружения, атаки, контратаки, стычки с диверсантами, первые ранения без должной медицинской помощи. После выхода с группой бойцов и командиров из тыла врага был направлен в 64-ю стрелковую дивизию, которая до войны дислоцировалась в Смоленске. За успешные бои в обороне Минска и в районе Ярцево нашей дивизии присвоили звание 7-й гвардейской.»
Ниже я выложу отрывки из романа. Это произведение Стаднюк готовил в тесном контакте с ветеранами.

[RuArtem]

Стаднюк И.Ф. Москва, 41-й. — М.: Госкомиздат, 1985

"Когда Рокоссовский побывал в оперативном и разведывательном отделах штаба, настроение его ухудшилось: ощутилась нервозность работников отделов от того, что была утрачена связь с 19-й армией Конева и 22-й — Ершакова. Кое-какие горячие головы уже грозили генералу Коневу ревтрибуналом, хотя было неизвестно, что происходило в полосе его армии.

Хождения по отделам штаба прервали сигналы воздушной тревоги. А затем началась бомбежка — массированная и длительная. Немцам удалось частично подавить батареи зенитной артиллерии, прикрывавшие расположение штаба фронта, и их бомбардировщики нагло пикировали на здания, на землянки, машины... Ничего подобного в своей жизни генерал Рокоссовский еще не переживал... Штаб понес тяжелые потери.

Когда ехал в направлении Вязьмы, в памяти звучали слова маршала Тимошенко, сказанные на прощанье: «Подойдут регулярные подкрепления — дадим тебе две-три дивизии, а пока подчиняй себе любые части и соединения для организации противодействия врагу на ярцевском рубеже», — и вручил документ, в котором указывалось, что ему, генерал-майору Рокоссовскому, даны полномочия приказывать от имени Военного совета Западного фронта.
Это, кажется, был один из последних документов, на котором перед фамилией Тимошенко или на его именном бланке значилось: «Народный комиссар обороны СССР», ибо через два дня Политбюро ЦК эту должность возложило на Сталина, сосредоточив усилия маршала Тимошенко на Западном направлении как главнокомандующего.

За Вязьмой магистраль Минск — Москва с наступлением ночи делалась все оживленнее — никто не опасался налета немецких бомбардировщиков. Но зато все чаще останавливалась группа машин, которую возглавлял в закамуфлированном легковом автомобиле ЗИС-101 генерал Рокоссовский. В кабине следовавшего сзади грузовика ехал начальник штаба подполковник Тарасов Сергей Павлович, а в кузове, как и в машинах со счетверенными пулеметами, до двух десятков командиров; для половины из них армейское дело являлось главной профессией — все они закончили Военную академию имени Фрунзе. Это и был штаб создававшейся войсковой группы генерал-майора Рокоссовского.

Здесь, на магистрали Минск — Москва, штаб начал свою боевую деятельность, приостановив движение пеших и автоколонн, будто перекрыв могучей плотиной реку. Сам Рокоссовский и командиры его штаба тут же, на шоссе, определяли, что за подразделения движутся в сторону Вязьмы. Это были остатки растрепанных немцами наших воинских частей, или вырвавшиеся из окружения группы, либо просто одиночки, отбившиеся от своих подразделений. Среди них назначались старшие, записывались их фамилии и номера частей, в которых они до этого служили, и на их картах точно указывались места, куда они должны немедленно следовать. Места эти находились в лесах близ реки Вопь, справа и слева от магистрали Минск — Москва и недалеко от Ярцева. У кого не было карт, им тут же на чистом листе бумаги рисовали кроки — соответствующую карте схему с обозначением ориентиров. Каждый из старших обязан был по прибытии в указанное место лично явиться в штаб Рокоссовского с докладом...

И к утру от Вязьмы до Ярцева живая людская река будто потекла вспять. Только машины с ранеными да беженцы продолжали двигаться навстречу изменившему направление потоку.
Как и полагал генерал Рокоссовский, не могло быть совсем неприкрытым главное место, через которое враг рвался к Москве. К приезду Константина Константиновича в районе Ярцева на Вопи уже оборонялась прибывшая из Северо-Кавказского военного округа 101-я танковая дивизия Героя Советского Союза полковника Т. М. Михайлова. Восточнее Ярцева закопалась в землю 38-я стрелковая дивизия полковника И. Г. Кириллова, ранее входившая в состав 19-й армии (при отступлении она потеряла связь со штабом генерала Конева). Южнее Ярцева оборонял днепровские переправы сводный отряд полковника Лизюкова Александра Ильича. А в подступавших к Вопи лесах накапливались части и подразделения, которые выходили на магистраль Минск — Москва между Вязьмой и Ярцевом. Сила это немалая, если учитывать полнокровность той же 101-й танковой дивизии. В ее двух танковых и двух мотострелковых полках насчитывалось вместе с резервом командира дивизии 415 танков, хотя 318 из них были легкими и устаревшими. Резерв командира дивизии состоял из пяти тяжелых машин «Клим Ворошилов» (КВ) и десяти — Т-34. В дивизии, кроме танковых и мотострелковых полков, были еще два артиллерийских полка, отдельный зенитный артиллерийский дивизион, отдельный разведывательный и отдельный инженерный батальоны...

Не удержаться бы советским войскам на Вопи, если б не было там этих внушительных сил, когда враг, форсировав реку, овладел Ярцевом. Здесь наносили удары танковые соединения Гота, а также 7-я и 12-я танковые дивизии, моторизованные части из танковой группы Гудериана и воздушный десант, выброшенный северо-западнее Ярцева. Каждый день враг переходил в наступление, сопровождая его могучими бомбовыми ударами и шквалами артиллерийско-минометного огня.

Стойко оборонялись войска группы генерала Рокоссовского. Этому способствовало не одно лишь их упорство, но и умелая расстановка сил, своевременный и точный маневр огневыми средствами, сказалось и то обстоятельство, что почти заново сформировался штаб группы: командование фронтом прислало в распоряжение Рокоссовского полный состав со всеми отделами и техническими средствами 7-го механизированного корпуса генерала Виноградова Василия Ивановича — ветерана гражданской войны, опытного войсковика, особо отличившегося в советско-финляндской войне. Энергичный и целеустремленный, он стал заместителем Рокоссовского. Штаб же возглавил, полковник Малинин Михаил Сергеевич. Как бывший начальник тактического цикла одного из высших военно-учебных заведений, Малинин знал штабное дело на всю глубину его сложностей. Рокоссовскому будто стало легче дышаться при столь ощутимом подкреплении.

А 27 июля, когда противник крупной танковой колонной пытался в районе Соловьева смять нашу оборону и захватить плацдарм на восточном берегу Днепра, вовремя подошла 108-я стрелковая дивизия полковника Миронова из 44-го стрелкового корпуса и, с ходу вступив в бой, помогла отбросить и частично уничтожить вражеские танки. В этот же день главнокомандующий Западным направлением подчинил 44-й стрелковый корпус генерал-майора Юшкевича Василия Александровича генералу Рокоссовскому.

И 28 июля первый наступательный бой с самыми серьезными целями — то самое сражение, которое планировалось маршалом Тимошенко как составная часть удара пяти армейских групп в направлении Смоленска. Наносить удар раньше было невозможно: немцы рвались к Вязьме, и Рокоссовскому приходилось только обороняться..."


Я специально выделил текст, где шла речь про количество танков 101-й тд. Есть у меня сомнения в правильности этих цифр.
К тому же я так и не смог найти информации о том откуда и в каком количестве в дивизии появились Т-34. Наиболее вероятная версия, что это были машины из остатков 7-го мехкорпуса.
Количество КВ - 5 штук также для меня неясно, так как тот же Рокоссовский в своих мемуарах говорит про 7 единиц. Изначально в дивизию поступило 10 КВ. Но как минимум 3 танка были потеряны в первых атаках 18 июля. Это подтверждают фотографии подбитых танков в окрестностях города. Возможно, что также на поле боя оставили еще 2 единицы, которые после штурма Ярцево были эвакуированы с поля боя для восстановления. Но это пока мои теории, которым я не смог найти подтверждения.

[RuArtem]

Стаднюк И.Ф. Москва, 41-й. — М.: Госкомиздат, 1985

"Солнце еще не опалило верхушек елей и сосен, поднимаясь в далеких далях над горизонтом, зашторенным грядами невидимых облаков. Но уже было [27] светло, особенно там, впереди, где на окраинах Ярцева, среди крошева камня и земли, таилась первая линия немецкой обороны. Генерал Рокоссовский неотрывно глядел в стереотрубу, закрепленную на деревянной площадке наблюдательного пункта, вознесенной к самой вершине вековой ели, в глубине леса, недалеко от опушки. Лес могучими массивами теснился к Ярцеву, нависая с двух сторон города над Вопью, окаймленной кудрявым ивняком. Справа виднелась черная насыпь железной дороги на Вязьму, а чуть дальше за ней — серая лента пустынной автомагистрали... Как застывшая река. И все вокруг казалось застывшим. Даже верхушки деревьев, будто ветер затаил дыхание или вовсе умчался из этих мест. Было непривычно: в окулярах стереотрубы не колыхалась, как всегда, земля со всем тем, что было на ней. Ярцево совсем близко от наблюдательного пункта командира 101-й танковой дивизии, куда забрался по высокой, прочной, грубо сколоченной лестнице генерал Рокоссовский. Рядом еще одна площадка на дереве: там застыл у стереотрубы командир дивизии.

Город напоминал Константину Константиновичу гигантское, заброшенное и захламленное кладбище. Сколько охватывал взгляд, везде высились печные трубы сгоревших или разрушенных домов. И будто донесся от них запах гари, хотя воздух был неподвижен, чист и звучен. Темные, закопченные трубы походили на каменные надгробия.

Над нашим передним краем вдруг взмыли в небо красные ракеты, чертившие дуги, склоненные в сторону противника. И в это время где-то сзади, в гигантских далях, выглянуло из-за стены облаков солнце, высветив Ярцево и курчавые кусты зелени над Вопью. А ближе к лесу, вправо и влево, широко распахнулась густая тень от деревьев, словно для того, чтобы незаметнее были исходные позиции наших танковых полков.

Константин Константинович разглядел, как в этой тени падали наземь ветви кустов, обнажая танки... Много танков! Все они почти одновременно выдохнули черно-сизые облака дыма и стронулись с места.

Полки наступали боевым порядком «в линию» рот, в два эшелона. С началом танковой атаки ударили по заранее разведанным огневым точкам и позициям наши артиллерия и минометы... Поднялись пехотные батальоны 38-й стрелковой дивизии. И оттуда, где все пришло в движение, вдруг упругой волной пахнул в лицо ветерок; колыхнулись верхушки деревьев, заскрипел под ногами настил наблюдательного пункта, а в окулярах стереотрубы поле боя начало то чуть вздыбливаться в небо, то опускаться вниз. Генерал Рокоссовский плотно прижался бровями к резиновым наглазникам окуляров зрительных труб и опытной рукой притронулся к механизму вертикальной наводки. И на какие-то мгновения ему почудилось, будто не танки и пехота приближались к окраинам Ярцева, а он вместе с наблюдательным пунктом и всем лесом медленно уплывал назад.

Немцы недавно форсировали Вопь и, захватив Ярцево, все предыдущие дни атаковали нашу оборону, выискивали в ней слабые места и готовились к решительному броску в направлении Москвы. Атака советских войск никак не предвиделась ими и оказалась оглушительно-неожиданной, как выстрел из-за угла. Об этом свидетельствовало отсутствие какое-то время ответного огня со стороны противника и мертвая неподвижность в его расположении. Но так длилось недолго.

С вершины ели хорошо было видно, как вдруг обозначились окопы переднего края немцев: там замигали вспышки начавших стрельбу пулеметов и автоматов; стремительно полетели, чертя светящиеся, чуть изогнутые пунктирные линии, трассирующие пули крупнокалиберных пулеметов, стрелявших сквозь отдушины фундаментов разрушенных домов, из-за печных труб, еще откуда-то. Из развалин ударили по танкам пушки, стоявшие на прямой наводке. Одна из них от прямого попадания нашего снаряда вдруг вздыбилась на станины, несколько мгновений постояла на них, будто на железных ногах, и тут же бесформенной грудой рухнула навзничь, откинув в сторону броневой щит и разметав вокруг себя прислугу.

А вот загорелся наш легкий танк. Из его верхнего люка один за другим проворно выскочили три фигурки в черных комбинезонах. Отбежав в стороны, танкисты упали на землю, и это было вовремя: подбитый танк вдруг взметнул над собой огонь и облако дыма. С удивительной легкостью слетела с, него башня, похожая издали на шляпу, сорванную ветром с чьей-то головы.
Передние танковые роты ворвались в Ярцево и попали под огонь вышедших им навстречу немецких танков. Все больше загоралось или останавливалось подбитыми наших легких броневых машин на гусеницах — Т-26 и БТ. Зато тридцатьчетверки и КВ были пока неуязвимыми. Рокоссовский уцепился взглядом в передний КВ, который, подминая груды развалин, безостановочно шел посреди улицы, пересекавшей город вплоть до Вопи, и непрерывно стрелял из пушки и пулеметов. Почти каждый его снаряд находил и поражал цель. В ответ откуда-то по этому КВ открыли огонь несколько немецких танков и орудий.

Поле боя все больше покрывалось столбами черного, вьющегося в небо дыма. Стелилась по земле копоть, заволакивая Ярцево, из которого стал поспешно удирать за Вопь противник.
До слуха Константина Константиновича доносились команды полковника Михайлова, который с соседней площадки командного пункта по рации приказывал командиру 203-го танкового полка майору Мозговому и командиру вырвавшейся вперед танковой роты лейтенанту Королькову захватить мосты через Вопь, закрепиться на правом берегу реки и обеспечить пехоте овладение плацдармами! Видимо, Мозговой просил подавить артиллерийским огнем батареи противника, стрелявшие по танкам с высоты за Вопью и за автомагистралью. На высоте виднелись остатки сгоревших домов поселка Сапрыкино. Рокоссовскому хорошо было видно, как там взвихривалась перед немецкими пушками после каждого их выстрела пыль.

— Сейчас «обработаем» Сапрыкино! — с угрозой в голосе пообещал кому-то полковник Михайлов.

В это время кто-то подал голос с земли, обращаясь к Рокоссовскому:
— Товарищ генерал-майор, вас просят немедленно прибыть в ваш штаб!
«Что-то случилось... Где-то прорыв...» — сердце у Рокоссовского екнуло, и он торопливо стал спускаться по лестнице вниз.

А между тем бой за Ярцево продолжался. Дорого давался 101-й танковой и 38-й стрелковой дивизиям этот город, зажатый лесами между Смоленском и Вязьмой. Горели или намертво останавливались подбитые снарядами десятки наших танков, все гуще покрывались трупами бойцов улицы Ярцева. Еще большие потери нес враг, застигнутый врасплох ударом дивизий армейской группы генерала Рокоссовского."

[RuArtem]

Стаднюк И.Ф. Москва, 41-й. — М.: Госкомиздат, 1985.

Хочу отметить, что лейтенант Корольков Николай Владимирович, упомянутый в тексте, пережил войну и в 1985 году (на момент публикации романа) был еще жив (в честь юбилея Победы был награжден Орденом Отечественной войны 2 степени). Но при этом числился как пропавший без вести в 1941 году (источники - ОБД Мемориал и Книга Памяти Курской области).

"Лейтенант Николай Корольков{9}, находясь в танке Т-26, вел свою танковую роту, как и приказал командир батальона, во втором эшелоне. Экипаж у него пусть не очень обстрелянный (это всего лишь второй их бой), но обучен и натренирован как следует. В танке было трое; кроме него, Королькова, механик-водитель сержант Сорокин и башенный стрелок-заряжающий сержант Якушев. В первые же минуты боя Корольков видел сквозь смотровую щель, как все чаще останавливались танки первой и третьей рот, шедших в первом эшелоне. Страшно было осознавать, что во вспыхивающих машинах погибали твои товарищи-сослуживцы...

В боевом порядке наступающего батальона все больше появлялось неприкрытых прогалин. Надо было ускорять ход. Внутри танка Королькова удушье от сгоревшего пороха и от пыли — нечем было дышать. Т-26 трясло, подбрасывало, кренило в разные стороны от всего, что оказывалось под гусеницами. Но танковая сорокапятка без устали поплевывала снарядами. Вот и сейчас Корольков увидел, как из-за развалин дома вышли во фланг первой линии наших атакующих машин четыре немецких танка.

— Бронебойным заряжай! — отрывочно скомандовал лейтенант.

— Бронебойный готов! — хрипло откликнулся сержант Якушев.

Как только немецкий танк оказывается в перекрестье прицела, Корольков тотчас же стреляет из пушки. Снаряд точно попадает в смотровую щель танка, и тот, словно что проглотив, судорожно дергается и замирает на месте. Шедший сзади него танк свернул чуть в сторону, подставив бок под очередной выстрел пушки Королькова. Тут же закружился, подбитый бронебойным снарядом. Из него выскочили танкисты, сразу убитые пулеметными очередями... Остальные два танка задним ходом попятились за укрытие.

КВ командира полка майора Мозгового вырвался несколько вперед продолжавших атаку наших танков, и фашисты сосредоточили по нему шквальный огонь. Метко стреляли немцы: раз за разом вспыхивали густые снопы искр и всплескивалось пламя на башне тяжелого танка от попадавших в нее снарядов. Но броня КВ не поддавалась.

Так уж случилось, что сержант Сорокин неотступно вел машину лейтенанта Королькова за тяжелым танком командира полка, а это значило, что чуть сзади, справа и слева двигались танки его роты.

Мосты через Вопь немцы не успели подготовить к взрыву. У них ведь и в мыслях не было, что русские могут вторгнуться в Ярцево. Это позволило нашим танкам, смяв боевые порядки немецких подразделений и протаранив развалины города, оказаться вскоре за Вопью, преодолеть у станции Ярцево насыпь железной дороги и достичь автомагистрали Минск — Москва севернее совхоза «Первомайский».

На шоссе танк Мозгового остановился — очень уж выгодная позиция: крутая насыпь за кюветом укрывала нижнюю часть машины, а из башни хорошо просматривался поселок Сапрыкино, и можно было прицельно бить по стоявшим там немецким батареям и скапливающимся танкам. Лейтенант Корольков тоже приказал Сорокину остановить танк на автостраде. Справа и слева встали и другие наши танки. Огонь их по Сапрыкину был густым и губительным.

Сзади часто заухали взрывы мин. Значит, минометные батареи немцев где-то рядом, если бьют с перелетом. Надо было держать ухо востро, не прекращать огня. Но дым от горящих наших и немецких танков, пыль, поднятая гусеницами, взрывами снарядов, мин и выстрелами танковых пушек, ослепляли Королькова. Часто приходилось стрелять наугад — по любому темному пятну, которое вдруг маячилось сквозь редеющую временами дымную и пыльную завесу.

По велению какой-то тревоги Корольков открыл крышку башни и увидел в небе большую группу бомбардировщиков. Тяжело гудя моторами, они шли в сторону Смоленска. «Юнкерсы»!
Страх холодной шваброй прошелся по спине. В сердце стало тоскливо, а мозг будто вдруг воспалился, суматошно требуя что-то предпринять. Лейтенант огляделся по сторонам и только сейчас заметил, что автомагистраль справа и слева была загромождена разбитыми и сгоревшими немецкими танками, грузовиками, тракторами-тягачами. Как успели засечь их наши артиллеристы и накрыть столь плотным огнем? И как майор Мозговой с ходу нашел «свободное» место на шоссе, чтоб так удачно поставить свой танк и дать пример командирам других экипажей? Во всяком случае, ситуация дб сих пор «работала» против гитлеровцев: ты для их наземного огня почти неуязвим, а перед тобой все пространство заполнено целями, которые можно поражать. Но стрелять больше нельзя. Сверху сразу же станет видно, где чьи войска. Стрелять — значит заведомо подставить себя под бомбовый груз «юнкерсов». Страшно!

Страшно от своей неподвижности и от того, что ты виден с воздуха и представляешь собой и своим танком заманчивую мишень для удара. Уклониться от него невозможно. Только брезжила слабая надежда на то, что немецкие летчики промахнутся или позарятся на какие-то другие цели. Корольков начал считать и сбился со счета на шестом десятке, как раз в тот момент, когда из района совхоза Сапрыкино взметнулись в задымленное небо три зеленые ракеты. Это немцы указывали с земли своим летчикам, в каком направлении надо обрушивать бомбовый груз.

Лейтенант Корольков тут же заорал сержанту Сорокину, который в это время, как загнанный пес, учащенно дышал хлынувшим в открытый передний люк воздухом, не столь раскаленным как внутри танка:
— Сорокин! Давай три зеленые ракеты вперед себя! В сторону фашистов.

Сорокин — парень сообразительный и проворный. Тут же, схватив из зажима на боковой стенке ракетницу, мгновенно зарядил ее патроном с зеленым пыжом и, высунув руку в открытый люк, пальнул в небо в направлении поселка Сапрыкино. Затем еще дважды... Его примеру последовали другие экипажи полка майора Мозгового: в вышину взвилось еще с десяток зеленых огней, но наклонной падая затем в сторону артиллерийских позиций немцев.

Сколько уже случалось подобных ситуаций на разных участках фронта, и, пожалуй, можно было не надеяться на то, что вражеские летчики еще раз обмишурятся. Но, как говорят, и сейчас бог был на стороне тех, за кем была правда. Да и наверняка там, где базировались «юнкерсы», еще не ведали, что Ярцево отбито у немцев. И бомбардировщики, будто принюхиваясь к земле, сделали огромный круг над полем боя, затем вдруг начали пикировать на поселок Сапрыкино, где в районе огневых позиций батарей скапливались для контратаки немецкие танки и мотопехота.

Тяжелый грохот бомбежки сливался со взрывами мин и снарядов, пальбой орудий и минометов, стуком автоматических немецких пушек, продолжительными очередями пулеметов и короткими — автоматов. И взрывались танки — наши и немецкие, заполняя воздух вокруг черной копотью, дымом, пылью и смрадом. Казалось, что горит сама сотрясающаяся земля, тлеют развалины домов. Было похоже, что на огромной сковороде что-то поджаривается, горит, взметывается с огнем вверх и грузно падает. Жестоко бомбили немецкие летчики свои войска. Но на последнем круге один из «юнкерсов» вдруг спикировал на КВ майора Мозгового. Лейтенант Корольков, заметив это, поспешил захлопнуть люк. Бомба врезалась в асфальт между танками. Земля под ними колыхнулась. Осколки, ударив по Т-26 лейтенанта Королькова, заставили броню издать оглушающий колокольный звон.

У «юнкерса», видимо, это была последняя бомба... Когда самолеты потянулись один за другим в направлении Смоленска, лейтенант Корольков облегченно вздохнул и открыл люк."

[RuArtem]

Еще одно художественное произведение.
Рассказ, отправленный на конкурс Олимпиады по русскому языку. http://www.svetozar.ru/index/id/31347
Автор - Алия Жолдошева из Кыргызстана.

"Сила, рождённая душой"

Когда, нарушив забытье,
Орудия заголосили,
Никто не крикнул:
"За Россию!.."
А шли и гибли
За неё.
Николай Старшинов

Летом 2004 года у нас в Оше, в авиагородке, где я живу, некоторое время жила женщина, которую звали Мария Васильевна Анюрина. Приехала она к нам в Ош для того, чтобы навестить свою подругу, с которой провела послевоенные годы в тульском детском доме. Её подруга тётя Нина вместе с дядей Геной жили с нами по соседству, так что Мария Васильевна поселилась совсем недалеко от нас.

Дядя Гена и тётя Нина были очень хорошими соседями. И несмотря на то, что между мной и ними была разница почти в пятьдесят лет, я вовсе не считала их неинтересными и скучными. Наоборот, беседа с ними для меня была всегда интересной. И к тому же они давали мне читать книги из своей домашней библиотеки.

Каждый раз, когда я к ним заходила за какой-нибудь книжкой, я невольно прислушивалась к тому, что рассказывала Мария Васильевна. А рассказывала она именно о своём брате, Павле Васильевиче. Вернее, её рассказы были воспоминаниями о прожитом. О её юности, о юности её брата.

Раньше, я, конечно же, интересовалась историей Великой Отечественной войны. Искренне уважала ветеранов, которые добыли Победу ради будущих поколений. Да, интересовалась, но как-то отдалённо, не принимая близко к сердцу. Возможно, из-за того, что никто из моих бабушек и дедушек не воевал на этой священной войне, так как они родились в начале сороковых годов. А с моей прабабушкой Динарой я общаюсь очень редко, так как она живёт в Казахстане, на границе с нашей Киргизией. Не принимала близко к сердцу потому, что не слышала настоящих живых голосов истории. До того, как Мария Васильевна приехала к нам, я знала о войне лишь по книгам да кинофильмам.

Но когда я услышала настоящие рассказы о войне, во мне проснулся настоящий, живой интерес к тому, что происходило в нашей, ещё советской стране шестьдесят лет тому назад и более. Как вели себя люди, сыны и дочери своей Родины, в нашем возрасте. Для себя вывела один неоспоримый урок: наши предшественники, сегодня уже седые и очень немолодые люди, как ни страшно им было, сражались насмерть с врагом, чтобы Родина была свободной, чтобы народ жил счастливо, трудился в мире. Чтобы бороться с всеобщим врагом - фашизмом, каждый наш солдат нашёл в себе силу! Силу, которая была настолько велика, насколько стойкой и мужественной была его душа.

Вскоре Мария Васильевна уехала обратно в Россию, в Тулу. А в начале осени дядя Гена и тётя Нина уехали к сыну, в Москву. Этот дневник-воспоминание - "Сила, рождённая душой" я написала от имени Павла Васильевича, которого никогда не видела. Но от рассказов Марии Васильевны в моём сердце и памяти осталось настолько сильное впечатление, что я осмелилась написать этот дневник. Написав его, я обогатила себя неким жизненным опытом, микроскопической частицей того опыта, который накопили наши ветераны.
Выражаю благодарность Марии Васильевне за то, что она перенесла меня в мир Павла Васильевича, за то, что она способствовала написанию этого дневника, хотя многое в нём я додумывала сама.

Павлу Васильевичу и всем, всем ветеранам ВОВ, ветеранам труда низкий мой поклон. Нам, молодым, до вас ещё расти и расти. Многие ли из нас внутри себя смогут родить такую огромную душевную силу, способную сокрушить врага?!..

- Пашенька! Поскорей, мы опаздываем. Твой черный костюм на стульчике.
- Иду, иду...
Да, ребята нас ждали. И Нина торопись к ним. Так было каждый год. Всегда в преддверии 9-го Мая Нина была сама не своя. Она была чрезмерно горда в эти дни. Всем и каждому доказывала то, что я во времена своей юности был героем и обязательно рассказывала мою историю, хотя многие её уже знали наизусть.

- Дорогие ребята! Рядом с нами сидит Павел Васильевич Анюрин, ветеран труда, участник Великой Отечественной войны. Он один из тех, кому мы обязаны своим счастливым детством, тем, что мы живём сейчас в мире и согласии. Ровно шестьдесят лет тому назад...- начала встречу директор школы.

- Паша, а Паш, гляди-ка Витьки-то нету. Ах, озорник. Опять пошёл на компьютерные игры. Ну хоть бы сегодня на минутку пришёл. Ради деда... - шептала моя Нина.
..Витя. Вырос он уже. Как-никак выпускник, восемнадцать скоро стукнет. Красавец, хороший вроде бы парень, а всё-таки не такое в нём ядрышко заложено, не такое. И уроки прогулять может, и девушку ненароком обидеть, матери может нервы потрепать. Энергии в нём много, да неизвестно, куда эта энергия уходит, на какие людские дела, кому на благо.

Под шумные рукоплескания Нина поднялась со стула. И тут я понял, что и мне надо было встать. Много цветов. Да какие цветы! Огромные розы кроваво-красного цвета и без сладкого запаха. Таких я не люблю. Зато Нине моей понравились розы. Хотя почему - не знаю. Ведь любили же мы оба сирень. Сирень. Я и песню о ней сочинил:

Ветку сирени я тихо сорву.
Запах чудесный вдохну.
В нежном апреле мне всё так мило,
Сиреневым счастьем сердце полно.

- Уважаемый Павел Васильевич! Позвольте вручить вам этот букет сирени от чистого сердца. Живите долго, не болейте! Вы истинный пример человеческой самоотверженности и патриотизма!!! - сказала девушка со светло-каштановыми волосами и удивительно добрыми карими глазами.

- Спасибо, милочка! Спасибо. Не дай Бог вам видеть того, что мы видели. Вот Павел Васильевич на своём веку хватил лиха. Насмотрелся всякого, но воевал, доблестно воевал. А как же иначе! За Родину же ведь сражались!

Голос Нины тонул, буквально утопал во внезапно нахлынувшем на меня потоке воспоминаний. Словно кадры из кинофильма передо мной вставали они: дни, недели, месяцы моей первой военной осени - и она. Господи! Как похожа эта девушка на неё. Те же волосы, те же глаза. Даже улыбка у них одинаковая - искристая. И фигурка та же и черты лица. Только не хватает чего-то. Да, родинки, маленькой тёмно-коричневой родинки на правой щеке не хватает.
Не знаю, возможно ли такое. Насколько глубоко могут люди вернуться в прошлую жизнь и могут ли вообще? Но я вернулся туда, в мое прошлое. Я словно весь оцепенел. Всё вокруг вдруг стало жить своей, чужой для меня жизнью. Всё, кроме Нины и этой девушки, живого отпечатка в моей памяти.

Слёзы выступили у меня на глазах, а губы, словно так и надо было, прошептали: "Фатимат". Нина услышала это и всё поняла. Девушка, вручив цветы, отошла к друзьям. А моё сердце и память остались там. Там, где была первая осень войны...

Я ушёл на фронт в возрасте Вити. В декабре 41-го мне должно было исполниться восемнадцать лет. И исполнилось. Но я этого тогда даже не заметил.
Вся наша Теплоключенка провожала на фронт своих сыновей, братьев, мужей, отцов. Мой отец, Василий Анюрин, в свои годы сражавшийся с белыми и бывший у нас в Телоключенке председателем, категорически запретил моей маме, Анфисе, провожать меня со слезами. Да и сестрёнкам тоже.

Как вчера, помню нашу Теплоключенку. Маленькая деревенька - всего-то одиннадцать домов - в двадцати верстах от Тулы. Когда вернулся с фронта, от нашей Теплоключенки не осталось и следа. Сожгли дотла всю деревню. Отец мой погиб. С охотничьей двустволкой, доставшейся ему ещё от деда, пошёл он на немца, защищая всех, за кого он нёс ответственность: за семью свою, теплоключенцев наших, среди которых были лишь женщины, дети да немощные старики. Не уберёг он себя, зато других уберёг. Скрылись наши теплоключенцы в лесах, видимо, ушли к партизанам, а там, дальше, в Тулу. В Тульском детдоме долго жили мои Машка с Дашкой, до тех пор, пока я их не нашёл в пятьдесят втором году. Им тогда уже было по пятнадцать лет.
А мама моя, Анфиса Ивановна, которая провожала меня на фронт от нашей избёнки с сухими глазами, но с чудовищной болью в сердце, - мама моя умерла от чахотки ещё зимой сорок второго, до того, как на нашу Теплоключенку напали немцы.

До сих пор помню её последние слова "Ах, сына, сына!!! Родненький ты мой, единственный мой. Вернись-то ты живым с войны. Отец-то не велел реветь, да уж не выдержу скоро. Пиши, сына, пиши. Сына, сына. Да хранит тебя Бог от фашистов проклятых. Ох уж иди, иди быстрей. Не выдержит сердце моё."
Долго она стояла на нашем теплоключенском угоре, да всё махала мне своим светло-голубым платком. С того момента кончилось моё детство, юность. Пришла суровая, тяжёлая молодость.

С первых же дней война показала нам своё лицо. Нас не сразу перебросили на фронт, поскольку все из Теплоключенки и близлежащих деревень были такими же юнцами, как и я. Нас, только что оставивших школьную скамью, отправили на учебу. Учёба проходили на военном плацдарме недалеко от Смоленска.

В начале июля 1941 года я был зачислен в 101-ю танковую дивизию под командованием полковника Михайлова стрелком-гранатомётчиком 138-го отдельного танкового батальона. Командиром нашего батальона был весёлый украинец, удалой хлопец с иссиня-чёрными усами и чубом, Влас Ходынько. Для нас, солдат, он был настоящим отцом. У него всегда находилась лишняя махорка, а свой сухой паёк он делил вместе с каким-нибудь раненым солдатом. Холодными вечерами пел с нами украинские песни. То была настоящая солдатская дружба вместе с песней и шуткой.

В июле 1941года ближайшей целью врага было окружение и уничтожение наших войск под Смоленском. Танки и механизированные войска вражеской группы "Центр", продолжая наступление, прорвали нашу оборону на нескольких участках. На смоленском и витебском направлениях шли ожесточённые оборонительные бои с превосходящими силами противника в районе села Ярцева. Были сведения о воздушном десанте в Ярцеве и о появлении в районе Ельни танковых частей противника. Но мы не могли допустить того, чтобы проклятый фашист оказался на подступах к Москве. Боролись отчаянно. 38-я стрелковая дивизия полковника Кириллова вела непрерывные бои, неся потери в живой силе. Наша 101-я танковая дивизия подошла к Ярцеву в качестве подкрепления. Моему 138-му отдельному танковому батальону пришлось проделать путь длиной в 120 километров. За 7 дней пути мы потеряли 40 человек, так как попадали под частый артобстрел противника. Но я знаю, что они потеряли гораздо больше.

Батальон маршем подходил к селу. Ярцево было уже недалеко. Река Вопь блестела на солнце и всё казалось таким мирным и чистым. Уже на подходе к селу наш батальон был внезапно обстрелян. Все залегли. И вот я слышу команду Ходынько: "В атаку, вперёд, солдатня, бить немцев!" Глянул по сторонам. Под свистом пуль и снарядов солдаты прижались к земле. И я тоже лёг. С ужасом почувствовал, что меня лихорадит. Ужасная мысль пришла мне в голову: "Что я, трус?". Кругом лишь раздавались пулемётные очереди. Меня трясло ещё доли секунды, и я закричал самому себе: "Нет!"

Вскакиваю, что-то кричу, палю из автомата, жму на курок до боли в пальцах. И немцы побежали! Теперь уже мы будто мчимся на крыльях. Проскочив село, сбегаем на берег реки. Откуда-то появляются люди - женщины, старики, дети. Бросаются к нам. Старик, обнявший меня, держит крепко, словно боится, что я снова уйду назад. От него пахнет горьким дымом и ещё чем-то деревенским. На глаза навернулись слёзы...

Мой первый бой длился целую неделю.
С каждым днём войны я всё острее чувствовал в себе резкие перемены. Смерть, царившая вокруг, голод, жажда, тоска по родным - всё это тяжким грузом легло на мои плечи, придавив душу. Мне иногда казалось, что я больше никогда не смогу смеяться или плакать от счастья. Я чувствовал, что война постепенно убивает во мне всё прекрасное.

У нас в батальоне был человек, который составлял полную противоположность нашему комбату Власу Ходынько. Его звали Артур Симаев. В отличие от нашего комбата, человека весёлого и непринуждённого, Артур Симаев, командир взвода, был человеком тихим, мечтательным, задумчивым. И голос у него был не командирский. Скорее вежливый, чем властный. Родом он был из Казахстана. Когда мы, солдаты, собирались вместе во время очередного затишья, он рассказывал нам про свои родные места - степи. Когда он говорил о них, то глаза его зажигались живым, неподдельным блеском. Я видел степь глазами Артура. Широкая, бесконечная, выжженная солнцем летом и вся цветущая весной. На ней пасутся тонконогие, быстрые, как ветер, кони. И рядом с ними пожилая, весёлая женщина с морщинистым лицом и пухлыми руками - мама Артура, Евгения Симаева. Артур безумно скучал по матери, по родным местам. Но он никогда не жаловался на судьбу. Он терпел и сносил всё, как и все.

Уже в конце июля 1941 года во время небольшого затишья наш взвод был отведён в недалёкий тыл. Нашим тылом был небольшой железнодорожный узел - Крупицино, уже освобожденный от фашистов. Там мы отдыхали в будке стрелочника. На наше счастье там были припасены сухие корки хлеба и пучок зелёного лука - солидная добавка к пайку.

Днём возле нас остановился состав-кукушка, следовавший от Москвы. К нам в будку вошли люди, сопровождавшие состав, и, как водится, мы, закурив, стали делиться последними новостями. Когда приехавшие, а это были рабочие, эвакуировавшие оборудование, рассказали о том, что был налёт на Москву, что Москву бомбил немец, я от обиды и злости, от сознания собственного бессилия, собственной вины со слезами на глазах отошёл от товарищей и с камнем в горле переживал своё горе. В эти минуты, пожалуй, самые трудные за всю войну, кончился солдат-первогодок, я почувствовал, что сразу повзрослел.

Сколькими жизнями нужно ещё пожертвовать, чтобы всё это закончилось? Задавая себе десятки подобных вопросов, я оглядывался по сторонам, ища ответы на лицах окружающих. Все были напряжённы и слегка угрюмы. В их глазах горела злость, но не такая сильная, как кипела в моём сердце. Неужели они настолько закалены, что готовы противостоять всему?

Мой взгляд невольно упал на Артура. Он что-то писал. Взглянув на его лицо, я увидел то, что не могу точно описать. Это было похоже на озарение. Душевное сияние, умиротворение царило на его лице. Никогда раньше я не видел такого выражения лица - полное, вдохновенное спокойствие.

Больше я терпеть не мог. Я забыл обо всём на свете: о стойкости, о солдатской выдержке. Мною овладело постыдное отчаяние. Забыв о разнице в званиях, я подошёл к Артуру, который по солдатской привычке - на прикладе винтовки - продолжал что-то писать. Я подскочил к нему, чувствуя, как пылает моё лицо.

- Ну, объясните мне, что всё это значит? Что, фашист так силён? Да прекратите вы свою писанину!!! - кричал я изо всех сил.
Выкрикнув это, я словно задохнулся. Я растерянно глядел по сторонам, не смея взглянуть своим товарищам в глаза. Артур взял свой листок и протянул его мне со словами:
- Прочти, что это за писанина.
Дрожащими руками взял у него листок и прочёл. Это было коротенькое стихотворение. Про степь.
Бессонна степь, усталая равнина,
Задымленный кострами горизонт
И шелест ветров, несущихся мимо,
И отблеск просыпающихся солнц.
Но вдруг порыв - разбитое молчанье,
Гудит земля, рокочет и хрипит,
Побитых трав щемящее дыханье
И конский топот, замирающий вдали.
И вот опять взорвало ветер,
Взметнулся гром и небо колесом,
И рвутся серой паутиной сети,
И жало смерча прямо в сердце метит,
И рвётся бешеным закатом сон.

Я читал, и на мои глаза начали наворачиваться слёзы. Слёзы стыда. Едва дочитав до конца, я резко вернул листочек Артуру и пулей выскочил из будки.
- Эй, Анюрин! Анюрин, назад!!! Кому говорю - стоять!!! - раздался позади меня голос. Это был Артур. Я остановился.

- Слушай, Паша. Вот что я тебе скажу. Ты просто устал. Но ты этого не стыдись. Не думай, что все считают тебя отчаявшимся солдатом, который боится воевать. Все тебя понимают, потому что тоже устали. Да, мы устали, но в нас ещё много силы, много мужества. Но главное - в нас столько веры и любви к Родине, что никакому распроклятому фашисту нас не одолеть. Да, недавно он бомбил Москву. Но он нам за это заплатит. Победа, которой мы сейчас добиваемся будет за нами. Будь в этом уверен.

- Я всё буду делать для того, чтобы мы победили. Ты больше никогда не увидишь моей слабости, - с искренним пылом ответил я. Но лицо Артура вдруг почему-то потемнело.
- Ты что думаешь, сильный человек - это лучший человек? Гитлер захотел показать всему миру свою силу. Этим он хочет завоевать его. Но он проиграет, так как в нём нет душевной, истинной силы. Человек может быть физически слабым, но он обязательно должен быть сильным душой. Я тоже, не такой сильный. Вы все видите это. Но я живу тем, что верю в вас, верю в мой народ, верю в свою... степь...

28 июля неожиданно для противника мы начали наступление. Мы вели один бой за другим. Все неимоверно устали. Даже наш Влас Ходынько, всегда весёлый, и тот помрачнел. Я всегда думал: за какой такой печатью он скрывает всю свою боль и горечь? И в итоге понял: чем сильнее его боль, тем сильнее ненависть к фашистам. А нам, солдатам-юнцам, чтобы мы не отчаивались, показывал свою весёлость.

В результате нашего контрудара Ярцево было освобождено, Вопь форсирована, и на её западном берегу захвачены выгодные плацдармы. Добились мы этого благодаря нашей силе, планомерной подготовке... и, конечно же, благодаря великой солдатской вере, которая может победить любое зло на своем пути.
Далее начались бои по обеспечению вывода наших войск из окружения.

Вечером, в начале августа 1941 года, форсировав Вопь под Ярцевым, наш батальон расположился биваком на её западном берегу. Пока всё было тихо, но все знали, что на заре наш батальон должен был вступить в бой с фашистами.

Именно тем вечером я решил написать письмо родным. Настала ночь. Небо было иссиня-чёрным, диск луны мерцал бледным жёлтым блеском. Деревья казались страшными великанами. Такая ночь всегда предрасполагает к размышлениям, воспоминаниям. Я сидел и смотрел в небо. Оно всё было усыпано большими яркими звёздами. "Наверное, к дождю", - подумал я.

Сзади меня раздался шорох. Я оглянулся. Это Влас Ходынько и Артур вышли из палатки, оба моих любимых командира. При виде Артура у меня защемило сердце. При свете луны я разглядел, что у него из носа текла кровь. Видимо, они не заметили меня и, глядя в небо, продолжали свой разговор:
Артур. Знаешь, Влас, хотел я умереть геройской смертью, а придется умереть обычной смертью.
Влас. Ну, хлопец, что разнюнился. Кровь из носа пошла и что?! Будем, как дивчина, реветь. Нельзя, брат, нельзя.
Артур. Рак у меня, Влас, рак. Умру я скоро, и ничего обо мне не останется. Ушел я на фронт, всё оставил: семью, литературный кружок, школу музыкальную, степь - всё оставил, лишь бы родные не видели моих предсмертных агоний. Упросил я военкома отпустить меня на фронт, сказал ему: "Не хочу умирать жалобщиком-юнцом, которого сразит болезнь - хочу умереть солдатом, который сразит обидчиком Родины". Пойми, Влас, хочу воевать, пока во мне жизнь живет, пока силы есть. А, видимо, суждено мне умереть в жалобах да агониях. Не увидят этого мои родные, зато увидят мои друзья-товарищи. Ты уже об этом знаешь. А я ведь хотел все скрыть. Пойми, Влас, не войну я презираю, а болезнь свою, которая мешает мне защищать мою степь!
Влас. В человеке всего главнее сила душевная, а не телесная. Знаешь что, Артур, ты главное борись за жизнь, и болезнь отойдет от тебя.
Сказав это, Влас хлопнул Артура по плечу. Артур ещё долго глядел в небо, как будто хотел утонуть в его глубине. Потом он вдруг улыбнулся, чисто, искренне, доверчиво - словно само небо вселило в него свою энергию, наделив силой и мудростью. Кровь уже давно перестала течь у него из носа. Глаза заблестели. В ту минуту он был прекрасен.

Темные тучи набежали и затмили собой луну. Влас и Артур обратно зашли в палатку. Стало до ужаса тихо и темно.
Легкое дуновение ветерка коснулось моего лица. Разные мысли обуревали меня. И одна из них была такая: "Сколько же силы спрятано в Артуре?! Сколько же мудрости спрятано в Власе?! А сколько силы и мудрости спрятано во мне? А в других наших солдатах, которых десятки, миллионы?! Сколько же в них силы, мудрости, мужества?!"

Я знаю, что мы победим! Возможно, умру я, Артур, Влас, многие умрут. Но кто-то из наших всё равно останется, и принесёт Победу нашему народу! Потому что у нас есть сила. У каждого нашего солдата есть сила, - у кого большая, у кого поменьше - но она есть! Ядрышко её - в душе, в нашей душе. И именно эта сила, рожденная нашей душой, сметёт всех врагов нашей Родины!

С первыми лучами солнца в небе появилось около полусотни "юнкерсов". Начались бомбежка и обстрел из пулемётов. Самолеты, пикируя, включали сирены. В диком вое и разрывах поле за Вопью вздыбилось. Горела пшеница, горели машины, повозки, солнце скрылось за коричневыми дымными тучами. Над полем стоял стон раненых.

Именно в том бою я был спокоен и сосредоточен. Заняв позицию рядом с командиром роты лейтенантом Смеляковым, я хладнокровно кидал одну за другой ручные осколочные гранаты. Когда налёт закончился, я поспешил в балку, где находился взвод управления. Взвода не было. Его разбомбили фашисты. Вокруг всё горело, валялись разорванные бомбами лошади, повозки, наши солдаты вместе с комвзвода сержантом Артуром Исмаиловичем Симаевым...

Во время захоронения я, поседевший за несколько часов и потемневший лицом, стоял рядом с Власом. Влас выглядел хуже меня. Его глаза казались остекленевшими.
Когда могильный холмик вырос до уровня пояса, Влас неожиданно протянул мне солдатский "треугольник", в котором мы обычно посылали письма домой. Я взял его и развернул. В нем было две вещи: тот самый клочок бумаги, на котором было написано стихотворение Артура "Бессонна степь..." и фотография. На ней была изображена девушка. Белолицая, со светло-каштановыми волосами и удивительно добрыми карими глазами, с искристой улыбкой и с маленькой темно-коричневой родинкой на правой щеке. "Наверное, его девушка", - тогда подумал я. Я положил этот солдатский треугольник в карман гимнастёрки, где уже лежали моё стихотворение и засушенная ромашка. Эти вещи я храню до сих пор...

Таким был мой самый страшный день на войне. Я сразу потерял почти всех друзей, товарищей по оружию.
Спустилась ночь. Я сидел на свежем холме могилы и с ужасом ощутил, что ослеп. Ничего не вижу. Ослеп.
Наутро стало ясно, что не вижу только ночью. Днем - вижу. Что случилось и почему, я так и не понял. Я понимал лишь одно: это - война.

Уже в середине августа вражеское командование поняло бесполезность попыток сломить нашу оборону на ярцевском рубеже и стало усиленно укреплять западный берег Вопи, намереваясь высвободить как можно больше сил для удара в районе Ельни, чтобы спасти попавшие в полуокружение пятнадцать своих дивизий.

Нам была поставлена задача - начать наступление и активными действиями приковать к своему участку как можно больше вражеских сил. В дальнейшем предполагали освободить Смоленск.
Первую часть своей задачи наши выполнили - приковали солидные силы врага к рубежу Вопи, но попытки вернуть Смоленск в тех условиях, при крайне ограниченных средствах, оказались безуспешными.

В начале октября развернулись ожесточенные сражения в районах Брянска и Вязьмы, на Можайском рубеже, у Минска, под Тулой. Наши в тяжёлых оборонительных боях наносили противнику большие потери в живой и технике.

Нашей же 101-й танковой дивизии был отдан приказ организовать оборону столицы на Волоколамском направлении в полосе от Московского моря на севере до Рузы на юге совместно с ещё двумя дивизиями.

Уже в середине октября выпал снег.
Письма домой я посылал редко, и они были краткими - несколько строчек. Время было такое, что не до писем. Жизнь тогда нашу можно было описать так:

Во фляге - лёд,
Сухой паёк,
Винтовка, пять гранат,
И пули к нам наискосок
Со всех сторон летят.

Утром 13 октября наш экипаж вместе с двумя другими экипажами получил задание провести разведку боем села Спас-Заулок, находящегося на Ленинградском шоссе, где сильно укрепился противник.

Вызывая огонь на себя, наши танки продвигались всё дальше, в глубь села. Когда наш танк миновал последний дом на окраине села, мы почувствовали сильный толчок. Танк завертелся. Было ясно, что разбита правая гусеница. Немцы обрушили огонь по нашему танку, и он вспыхнул, как факел. Командир роты лейтенант Смеляков отдал команду покинуть танк.
Я попытался открыть запасной люк, но в это время ударил снаряд.

... Я не почувствовал боли (боль я чувствовал уже спустя дни и недели после ранения), я почувствовал, как внутри меня что-то обрывается. Позже врачи, склонившись надо мною, скажут: "Осколок снаряда задел позвоночник, повредил два ребра и пробил легкое. Уже чудо то, что он вообще остался жив".

... Заливаясь кровью, я все же выбрался из танка, за мной вылез механик-водитель Ивашка Сливов. Уже под танком Ивашка всё время меня поддерживал, иначе бы я потерял сознание.
Я почувствовал панический страх, ужас, когда горячая жидкость начала обливать одежду. Чёрная горячая жидкость, сливаясь вместе с моей кровью, превращалась в тёмно-бордовое месиво и причиняла мне чудовищную боль. Превозмогая эту боль, я начал с неимоверным трудом ползти в сторону от танка, то и дело теряя сознание. Ивашка всё время тянул меня за собой.
На белом снегу отчётливо были видны две ползущие фигуры: мою и Ивашки. Ивашка Сливов, трогательный молдавский парень, любивший петь, был прошит пулемётной очередью. Я буквально заскрежетал зубами, из груди моей вырвался вопль, хриплый, со свистом - от обиды, злости и боли.

Я попытался повернуться на другой бок, но у меня перехватило дыхание и свело в груди. Я упал на снег вниз лицом совершенно бесчувственный, но остатки сознания ещё были во мне.
Послышался рёв немецких танкеток. Подъехавшие немцы оттащили тело Ивашки. Увидев меня, они подумали, что я тоже убит - кровь обагрила снег. Они стали обшаривать мои карманы. Я испугался, - в том кармане, что был сбоку на животе, лежал треугольник Артура, мой треугольник со стихом. Но они не стали их брать.

Не найдя ничего более полезного, они решили разуть меня, так как на мне были новые валенки. Мне, конечно, было жаль валенки, так как мороз стоял трескучий. Я попытался воспрепятствовать и согнул пальцы ног. Но немец оказался здоровый и стащил с меня валенки и портянки. Лежа в снегу, я быстро чувствовал, как коченеют мои ноги. Немцы отошли от меня и подошли к нашему горевшему танку. Спустя полминуты их уже не было.

Весь в крови я лежал в снегу. Боль постепенно отходила, кровь перестала сочиться из раны. Я лежал и думал: "Вечер. Бой затих. Я смертельно ранен. Так где же смерть?!! Почему во мне до сих пор ЖИЗНЬ?!! Потому что я хочу жить или так надо?!!" Вероятно, я очень сильно хотел жить. Сам того не зная, я душой требовал продолжения жизни.

Когда боль немного отошла, я привстал. Боль опять возобновилась, я оторвал от своей шинели рукава и надел на ноги. Пока я обматывал вторую ногу, рана опять дала о себе знать. Она начала кровоточить, боль усиливалась. Я чувствовал, что уже теряю сознание.

...Очнулся я уже в полевом госпитале. И первое, что увидел, было лицо Нины. Да, да. Именно Нины. Свою будущую спутницу жизни я встретил именно там, на войне.
Веснушчатое лицо, широкая улыбка с крепкими зубами, голубые глаза с рыжими ресницами, и точно такие же рыжие волосы. Когда я всё это увидел перед собою, то не сразу понял, где это я? Первой мыслью была - я уже на небе.
- Ну, солдатик, как мы себя чувствуем? Ничто нигде не болит, а?
- Нет, вроде бы. А какое сегодня число?
- 10 ноября.
- Надо же, целый месяц прошёл.
Это был мой самый первый в жизни разговор с Ниной.

Наш полевой госпиталь был всего-навсего землянкой, покинутой партизанами, обустроенный как эвакогоспиталь. Находился он на тульском направлении, недалеко от села Пунктилово. Помимо меня в нём находилось ещё три солдата: Петька Курдин, Лёва Степнёв и Ренат Галиев. Они были тоже тяжело ранены.

За нами ухаживали две медицинские сестры. Первой была Нина, второй же сестры я не видел первое время. Нина тогда сказала: "Уехали с нашим полковым врачом Исмаилом Канатовичем в гарнизонную аптеку. Наверно скоро приедут. У них полуторка, потому пунктиловские просили их заехать на тульский склад за продовольствием. Так что ждите".

Петька, Лёвка и Ренат были весёлыми людьми. Душа солдатская не терпит одиночества. Мы быстро сошлись. Шутили, смеялись. Делились впечатлениями.
Нина, настоящая русская девушка, ухаживала за нами, как наседка за цыплятами. Готовила нам картошку в мундире, приносила деревенского хлеба с луком. Ходила на болото за клюквой, чтобы мы потом пили чай.

Однажды вечером, настоящим зимним вечером, так как была уже середина ноября, горел в печурке огонь, согревая нашу землянку. Укрывшись целой охапкой старых холщёвых мешков, я спал. И снилась мне тогда наша Теплоключенка, мать, отец, сестрёнки. И сквозь сон я услышал песню, тихую и нежную:

Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.

Я открыл глаза. Передо мной была девушка. Та самая, с фотографии Артура. Я глядел в её добрые глаза и словно тонул в них. Невольно я начал ей подпевать.

Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Мы спели вместе до конца. Казалось бы, сердца наши стучали в такт и души переплелись в созвучии. Когда мы закончили песню, она улыбнулась своей неповторимой искристой улыбкой и сказала:
- Кстати, а откуда у вас моя фотография?
Я опешил. Как ни странно, но я напрочь забыл о моих личных вещах. Я быстро нашёлся:
- Её дал мне мой друг. Это фотография его девушки. Наверняка, на ней не вы.
- Так кто же, если не я? Что вы думаете, я сама себя не узнаю? Признайтесь, кто вам её дал?
Я не хотел этого говорить, хотя не знал почему.
- Её дал мне мой боевой товарищ, Артур Симаев, - ответил я.
Девушка так и подпрыгнула на месте.
- Артур!! Артур!! Как он? - защебетала она.
- А кто вы ему? - в свою очередь спросил я.
- Да я сестрёнка его, Фатимка. Ну, как он? - с нетерпением ждала она ответа.
Я взглянул в её глаза, полные надежды. Так вот она сестрёнка Артура - Фатимка. Фатимат. Немного помолчав, я сказал:
- С ним всё в порядке.
- Слава Богу, - прошептала она.

Фатимат действительно поверила моим словам. И я был этому рад.
Вслед за братом она тоже уехала из Кустаная. Приехала в Москву, поступила на курсы связистов. Проучилась на них 2,5 месяца, но в связисты её не взяли. Тогда она примкнула к партизанскому отряду. Вместе с ним в походах она прошла 300 километров. Дальше идти она уже не могла. Пришлось остаться в эвакогоспитале вместе с Ниной и Исмаилом Канатовичем.

Фатимат никогда не сидела на месте. Прыгала, бегала, смеялась, шутила, пела вместе с нами песни. За это Нина, крайне серьёзная и ответственная, ругала её. Но я знаю, в глубине души Нина любила Фатимат.
Фатимат всегда была весела. Конечно же, она понимала, что идёт война, жестокая война. Но она смеялась ей назло. Она не могла и не хотела плакать, может быть потому, что все слёзы уже давным-давно выплакала.

Фатимат не могла скрыть грусти лишь тогда, когда расспрашивала меня о самочувствии брата. Мне пришлось скрыть от неё и то, что я уже узнал о болезни Артура. Я не хотел, чтобы она знала, что я видел страдания её брата.

В разговорах с нею я всегда говорил об Артуре только хорошее. Не упоминал о его сомнениях, о том, как он боялся показаться нездоровым. Фатимат была горда братом.
Оказывается, она даже не знала, что брат сочинял стихи. Каково же было её удивление, когда она прочитала "Бессонна степь...". Вот тогда она действительно заплакала. Видимо, она уже не могла скрывать того, как сильно ей не хватает брата, родителей, степи. Это были слёзы не только боли, но и злости. Ей до глубины души была ненавистна война.

Постепенно мне становилось всё лучше и лучше. Правда, ходить мне категорически воспрещалось, но я мог уже свободно сидеть на кровати. Грудь иногда побаливала, и случалось, что я выдыхал воздух со свистом.
В середине декабря Фатимат исчезла.

Я долго допытывался у Нины что-либо насчёт Фатимат, но она молчала. Я не мог понять, что же всё-таки произошло. Лишь спустя некоторое время Нина всё-таки призналась, почему Фатимат не появлялась целую неделю. Она заболела и очень серьёзно.

Фатимат, красивая девушка, дочь степей, с маленькой тёмно-коричневой родинкой на правой щеке, сестра моего друга, истинная дочь своей Родины - умерла от пневмонии, которая мучила её целых две недели.

Умерла, но всё-таки успела сообщить нашим в Туле о заминированной дороге. Для этого ей пришлось пройти 40 вёрст за два дня в пургу - расстояние от Пунктилово до Тулы. Пройти в жестокую пургу в лёгком полушубке в тридцатиградусный мороз. Но она всё-таки сообщила нашим о заминированной дороге. Хотя это ей стоило жизни... Но была война. И это было обычным делом для истинного сына или дочери нашей Родины.

Вскоре прибыл медсанбат, и нас, раненых, переправили в тульский армейский госпиталь. Там я встретил Рождество и Новый год. Там мне исполнилось восемнадцать лет.

Уже в январе 1942 года я упросил одного санитара отвести меня на могилу Фатимат. В морозное январское утро я долго стоял над могилой Фатимат, пока врачи не начали контрольный осмотр больных. Стоял молча. Глаза были сухими, а в горле стоял комок. Уходя, я оставил Фатимат на прощанье ромашку, сухой цветок, напоминающий о лете...

...Я пробыл в госпитале до июля 1942 года. Всё это время я не написал родным ни одного письма. Боялся, что мои приедут из Теплоключенки, заберут меня и не отпустят больше на фронт. Если бы я знал, что больше не увижу своих родителей... Если бы.

В середине июля 1942 года я добился вторичной отправки на фронт. И надо же было такому случиться, что я попал именно в свой родной 138-й отдельный танковый батальон под командованием мудрого, неунывающего Власа Ходынько. С ним я прошёл всю войну...

...В Берлине, когда наши войска начали штурм рейхстага, я был на НП командующего. Видел, как бойцы брали рейхстаг, как им приходилось отбиваться с автоматами, как иногда в дыму сражения было трудно разобрать, где немцы, где свои.

И вот 30 апреля случилось так, что я выполнял обязанности радиста. Мне посчастливилось передать открыто в микрофон, по радио, в штаб армии, что над рейхстагом водружено красное знамя - Знамя Победы!

...Войну я окончил 22-летним парнем, в звании майора, хотя на вид мне тогда можно было дать и все 30. Так изменила нас всех война. Грудь мою украшали два ордена Отечественной войны 1-ой и 2-ой степени, орден Красной Звезды, медали за освобождение городов.

Вернувшись в Теплоключенку и не найдя в живых своих родителей, я уехал в Москву на учёбу.

...В 1952 году судьба улыбнулась мне. Мне удалось наконец найти моих сестренок, Машку с Дашкой. Так как у них не было документов, найти раньше я их не мог. И надо ж было такому случиться, что в тульском детдоме, где жили Машка с Дашкой, работала воспитательницей Нина. Та самая Нина. В тот же год мы с Ниной поженились и остались в Туле. Три года спустя у нас родился сын, которого я назвал - Артур.

Маша вышла замуж в 1955-м и через год родила девочку, Клавдию. А Дашка моя погибла при технической аварии на шахте в Туркмении.

Когда встал вопрос о будущей профессии Артура, я сказал своё отцовское слово легко и просто: "Артур, будь военным!" И мой сын стал военным.

В 1989 году, в октябре, загорелся и рухнул в море самолёт Ил-76. На нём был мой сын лейтенант Артур Анюрин.

Когда к нам пришла весть о его смерти, я, скрывая слёзы, ответил коротко, без лишних слов, как ответил бы мой отец, Василий Анюрин: "Война есть война".
Я остался без сына, но у меня есть внук Витя. Виктор.

* * *

Встреча со школьниками кончилась уже давно. А мы с Ниной всё сидели на школьной скамейке во дворе. Смеркалось.

Нина держала в руках семь букетов. Такая - она была мила моему сердцу. Трогательная старушка с цветами в руках.

- Апрель уже. Тепло. Я поговорила с Клавой. Её муж сказал, что скоро будут билеты на Москву. Так что, дружочек мой, скоро поедем в Москву. Ко Дню Победы нужно приукрасить могилу Фатимат. Из Москвы прямо в Смоленск. Оттуда автобусы ещё ходят до Ярцева. Игнат Павлович сказал, что памятник из бронзы Артуру завезёт прямо туда, в ярцевский музей Славы победителям. Не знаю, успели ли к параду на Красной площади? Кстати, Паша, не знаешь, приедет ли внучка Власа, Зинаида? Всегда вроде бы приезжала, - сказала она, задумавшись.
- В прошлом году Влас умер. Надо же 104 года прожил, долгожитель наш украинский.

...Я держал в руках букет, подаренный мне той самой девушкой, что была так похожа на Фатимат и которая побудила меня рассказать вам эту историю, историю моего 1941-го года.
Я вдохнул запах сирени:

Ветку сирени я тихо сорву,
Запах чудесный вдохну.
В нежном апреле мне всё так мило.
Сиреневым счастьем сердце полно...

[RuArtem]

Проект "Бессмертный полк" помог мне найти еще несколько ветеранов из состава 101-й тд.

http://moypolk.ru/soldiers/pudovkin-kuzma-alekseevich

Пудовкин Кузьма Алексеевич.

"Часть 1. Воспоминания.

Родился 17 ноября 1918 года в селе Селезни, Тамбовского района, Тамбовской области. В августе 1939 года призван в армию. (Лысогорский РВК, Тамбовская обл., Лысогорский р-н).

Первый день войны встретил г. Краснодаре где проходил службу в составе морской береговой артиллерии. 22 июня нас по тревоге собрали на митинг и объявили, что Германия напала на нашу Родину. Нам был отдан приказ отправиться на фронт. В ночь с 22 на 23 июня погрузились в эшелон. 
Я был направлен на Западный фронт в 101 танковую дивизию, 138 полка под город Смоленск, где заняли огневые позиции. В этот период я служил шофером и на фронте  возил дивизионную разведку. Принимал участие в Смоленском сражении. Войска немецкой группы «Центр» начали наступление в полосе Западного фронта.  Велись ожесточенные бои, вместе со мной в тех боях принимали участие 5 моих односельчан. В живых остался только я один.

Нашим войскам пришлось отступать от Смоленска до Вязьмы.
Немецкие войска добились серьёзных успехов и окружили основные силы фронта в районе Вязьмы. В Вяземском «котле» оказались в окружении  войска 3-х армий Западного фронта. Чтобы легче было выходить из окружения командование раздробило войска на небольшие группы.

Нашей группе выйти из окружения не удалось. 20 октября 1941 года она попала в плен.  В ночь с 20 октября на 21 октября нас загнали в болото, чтобы не было возможности бежать. В нём мы и ночевали. На следующую ночь, с 21 на 22 октября, нас погнали в лагерь пленных в г. Дорогобуж.

Осенью 1941 года рано нагрянули морозы, 7 октября уже выпал первый снег. В грязи, на земле, под  открытым небом, почти без еды долго не проживешь. Страшно хотелось есть. Немцы гнали пленных по дороге, которая проходила мимо  убранного картофельного поля, на котором кое-где видна была грязная, замерзшая, полусгнившая картошка. Некоторые из пленных не могли сдержать голод и наклонялись за той картошкой, чтобы хоть ей унять чувство голода. Тут же раздавалась автоматная очередь и пленные оставались лежать там навсегда. В самом лагере была грязь по колено. Пленные, которые попали в лагерь раньше нас, и уже долго находились в нём, были очень слабыми, многие были ранены. 

В ночь на 23 октября нас загнали ночевать в сарай, где можно было только стоять плотно прижавшись друг к другу. Утром  нас вывели из сарая и  погнали грузить для отправки в Германию. Не все смогли утром выйти из того сарая, многие так и остались лежать в нем, умерев от ран, истощения, болезни. Когда нас погнали для отправки в Германию, по дороге я сговорился  еще с одним пленным при первой же возможности бежать. И нам с ним удалось это сделать! На пятый день пребывая в плену я бежал! В первую же после побега из плена ночь постучались в деревенскую избу с просьбой  пустить переночевать. У хозяйки избы двое своих сыновей тоже были на фронте. Она дала нам их крестьянскую одежду, чтобы мы переоделись. Так, с большой осторожностью, под видом крестьянских парней, мы и шли по  нашей родной земле занятой немцами.

10 декабря перешли линию фронта. Прошли проверку, были направлены в сформированный полк и   в марте 1942 года отправлены в район боевых действий на реке Дон, которые велись Юго-Западным фронтом. ..."


Хочу отметить, что в данном рассказе также как и в предыдущем упомянут "138-й танковый батальон/полк". Каким образом он мог относится к 101-й тд я пока выяснить не смог.

[RuArtem]

Рассказ найден в ЖЖ. Персоналий нет, но много любопытных деталей.

http://patriot-af.livejournal.com/33369.html#cutid1

На дороге стоит старик. Маленький, сухой, сутулый, борода до пояса, похож на священника. Голосует. Ни кто не останавливается. Мы было тоже пролетели мимо, но что то дернуло. Жена говорит, "ты что проехал? давай вернемся, подвезем." Сдали назад. Видим старик прям бежит к машине. Не шаркает валенками, а бежит как будто ему лет 40. Даже показалось, что борода, она из ваты. Жена ему-, "давайте вот сюда вперед, я вам помогу". Он ей -"бросте, милая, право я сам", но влезть в «дефендер» ему уже тяжело. От помощи отказывается, лезет, но кажется что упадет. Но нет. Вскарабкался.
"Мне до автобуса. Сколько возьмете?"
Голос звонкий, глаза совсем не старческие. Удивительный дед.
"Ни чего не возьмем"
"Тогда нужно мне вам прям в ножки поклонится, благослови вас господь."
Понятно что ветеран. Интересно порасспросить.
"А вам вообще куда?"
"в город, в дом культуры"
ну точно ветеран.
"а вы наверное воевали?" начал издали я.
"а то как ж! с первого месяца, до конца. Начал на западе кончил на востоке"
- «Давайте я вас прям до места довезу»

Я учился. Мне было 19 лет когда началась война. Только первый курс закончил ("годок" назывался). Как война началась, нас всех сразу в военкомат. Мы думали нас в разведчики или диверсанты направят, а попали в пехоту.

На фронт я попал быстро. Нас забрали на второй день, а на 10 день войны я уже был под Витебском, в тренировочном лагере. Надо сказать, что немцы были близко, но мы были уверенны, что Витебск, важный город немцам не сдадут.

Тренировочный лагерь находился южнее Витебска рядом со штабом 153 СД. Имя командира дивизии не помню, но помню, что он был немец. Мы знали, что потом попадем именно в неё… Но меня, бывшего студента сразу забрали в штаб. Занимался – чем прикажут. С одной стороны обидно было, хотелось подвигов, но вокруг разное начальство, авторитетное. Старшие офицеры все говорили о диверсантах и шпионах.…Я быстро понял, что все равно лучше не попадаться им лишний раз на глаза.

Я знал, что под витебском идут большие бои, да и город хорошо был укреплен. Из всех мостов через реку целым остался один, остальные заранее взорвали. И этот мост можно было при случае легко взорвать. Я один раз вычерчивал карту и все это увидел. Мы чувствовали себя в безопасности. О ситуации на фронте судили по настроению офицеров.

И вот 7 или 8 числа меня и еще одного солдата, он был с Украины, вызвали в штаб, и отправили на полуторке в Велиж передать «сейф» с документами. Там были военюристы. Сейфом оказался большой деревянный ящик из под бомб, с двумя навесными замками. Мы его вдвоем взяли, погрузили на полуторку и отправились в Велиж. Дорога туда прошла спокойно, мы приехали после полудня быстро нашли адресатов, и сгрузили им наш груз. У нас его приняли и велели ждать ответа до завтра. Расквартировали нас в подвале церкви, что была рядом с комендатурой. Но вместо дня мы прождали целых два.

На третий день с утра нас вызвали и сказали, что мы должны доставить «Сейф» обратно. Мы его вдвоем взяли, погрузили на машину и отправились обратно. Я ехал в кузове, а украинец в кабине. На полпути на нас напали немецкие самолеты. Это был мой первый авиа налет. Хорошо, что водитель заметил их издали, остановил машину и мы дали драпака в поле. Самолеты сделали два круга, расстреляли машину из пулемета, но особенного вреда не причинили. После налета пропал украинец. Мы его – туда сюда, кричали, искали. Может убили, а может сбежал. Мы подождали пол часа, Потом шофер говорит, -«Поехали пока не вернулись».

Не доезжая до Витебска километров 10 я увидел картину, которая у меня запомнилась на всю жизнь. Я ее вспоминаю всегда когда говорят о первых днях войны. Через поле, напрямик, идут тысячи красноармейцев. Только головы и плечи из пшеницы торчат. Первые протоптали сотни тропинок и по ним идут остальные, как муравьи. Вышедшие на дорогу проходят мимо нас, стараясь не смотреть. Мы остановили кого то, тот сказал, что немцы в Витебске они нас окружают и скоро будут тут. Водитель говорит – я дальше не поеду! Хочешь, мол, забирай свой ящик давай сам. А куда я с этим ящиком, я его один не смогу тащить, да и с машиной расставаться не хотелось, и с шофером. Он был старше меня. Отогнали машину под березы у дороги и стали ждать, может начальство, какое, скажет, что делать. Ну и дождались.
Мимо проезжал капитан на мотоцикле, бешеный. Он водителя узнал. Орет,- езжайте вон к тому лесу, заберете пулеметную роту и следуйте в Демидов. Там собираются части для контратаки на Витебск. Водитель говорит, что рота в кузов не влезет, и бензина почти нет, а капитан ему – «эта влезет». И написал бумагу, где заправится. Приехали мы за ротой. Вся рота – три пулемета «Максим», 15 человек и лейтенант. (а в пулеметной роте должно быть 12 пулеметов).
В Демидов приехали под вечер. По дороге нас останавливал офицер. Еще в мирной форме, хотел ехать до Смоленска, мол, дорога на Демидов перерезана и в Демидове немцы, но лейтенант сказал, что у него приказ и мы продолжили движение. Немцев в Демидове не оказалось, но и Дивизии, которая должна наступать тоже. В городе было какое то начальство и разведывательный батальон с машинами. Мост через реку был уже взорван, но правее метрах в 200 был брод. Штаб батальона - в полуразрушенной церкви около взорванного моста. Город маленький в 3-4 параллельных улицы, весь деревянный и наполовину сгоревший.
Лейтенант пошел, доложился, но на ночлег мы остановились отдельно, на этом берегу, на самой окраине города, на МТС около реки. Но водитель уже под самую ночь переправил машину бродом на другую сторону, мало ли что, и подъехал к МТС но с другой стороны реки. Предварительно я решил вынуть все из «сейфа» так как все равно я не знал где адресаты, таскать сам я его не мог и боялся, что не дай бог, если что случится с машиной - документы попадут к немцам. Мы разбили ящик топором. Там оказалась большая медицинская фляга со спиртом и пара сапог…… В общем, флягу мы вечером опробовали.

А утром в город вошли немцы. С лева от нас, у бывшего моста раздались взрывы и стрельба. Пошел дым. Пулеметчики привели пулеметы в боевое состояние. Мы решили, что через реку всегда успеем сигануть, а так может повоевать удастся. Бой шел в центре города, а тут немцы не появлялись. Мы не знали, что делать и ждали.

И вдруг, впереди нас, на перпендикулярной улице появились два бронетранспортера и пехота. От домов, между нами и ими, остались одни трубы, по этому мы их видели очень хорошо. Выдвинувшись, они вышли как бы во фланг обороняющимся нашим у моста, но при этом мы оказались у них в тылу. Мы подождали, когда они соберутся, и лейтенант скомандовал «огонь!» Мы из трех пулеметов и еще одного ручного, и изо всех винтовок с 300 метров устроили им такую баню... Крошили все. Ни кто не ушел. Сколько их там мы успокоили, одному богу известно. (Я потом уже видел, что их броневики в борт пробиваются из пулемета насквозь.)

Ну и как отстрелялись, сразу сиганули вброд через реку. Ни кого не потеряли. Только ручной пулемет утопили. Ну и довольные же мы были, радостные. А с той стороны нас машина уже ждет, Погрузились, и напрямик через поле в сторону дороги на Смоленск. Как только отъехали, немцы опомнились, и начали бомбить из всех минометов то место где мы сидели. Проехав пару километров за город, нас остановил офицер. Оказалось, что тут на реке занял оборону батальон, который был в городе и который отступил сюда раньше нас. В батальоне было несколько сорокапяток. Батальоном командовал целый генерал.

Нам приказали занять оборону, отогнать машину в лес и быть готовыми отступить в сторону Духовщины, как будет приказ. (дорога на Смоленск скорее всего перерезана), В лесу уже стояло несколько машин. Немцы появились через пару часов. Сперва появилась разведка и броневики, вдали появились танки. Чешские. Насчитали 10 штук. Мы дали им короткий бой, даже удалось подбить один. Немцы убрались, готовя наступление «по правилам». Но поступила команда отходить, и одновременно начался минометный обстрел. Мы бросились к машинам, не дожидаясь его окончания. Вроде, опять все прошло гладко и без потерь. Мины рвались всюду с большим разбросом. Немцы стреляли не по нам, а по площади.

Мы выезжали второй машиной. А первая уже стояла на шоссе, ожидая остальную колонну. И одна из мин прямехонько угодила в этот грузовик. А в кузове было полно солдат. Жуткая картина… Кусок борта прилетел к нам в кузов, сломал одному солдату руку и разбил лицо. Мы оказались первыми и припустились без остановки в сторону Духовщины. А вся 153 дивизия попала в окружение под Витебском и героически с боями вышла к Смоленску, а очень многие из разных дивизий попали в плен.

Мы проскочили через Духовщину, нас ни кто не остановил, проскочили до Ярцево. В городе были военные, но обороны мы не увидели, нам сказали, что госпиталь за городом на Вязьму, и вот километров в 5 за городом, нас уже остановили совсем, забрали раненого, спешили, а меня еще и посадили в сарай, так как я представился, что из 153 сд.

Утром допросили. Я рассказал все как было, и про флягу со спиртом и что все может подтвердить лейтенант, что мы не дезертировали, а выполняли приказ. Поняв, что я ни чего не знаю о судьбе самой дивизии (а я на тот момент единственный, кто не попал в окружение)меня через день отпустили и направили в некий полк, куда собирали всех кто выходил из окружения, или просто терял свою часть.

Нам приказали окопаться прям на месте где нас собирали, в километре или двух от штаба, левее дороги Ярцево – Вязьма, в поле, на краю леса. Опять все вокруг говорили, что в Ярцево захвачен десантом. Что видели немецкие танки.

Мы их ждали и зарывались в землю. Особенно нам в этом помогали сами немцы. Как прилетят самолеты, так еще на пол метра вглубь. Я перед собой в отвал воткнул лопатку и еще подобрал две брошенные каски. Вставил одну в другую и тоже закрепил на брусвере. Так прочнее.
 И вот дождались. Сперва нас обстреливала артиллерия, но видать издали и неточно. Снаряды ложились с большими недолетами и перелетами, а потом появилась пехота и танки. Конечно было страшно. Ну представь Сидишь один в окопе, а вдали появляются танки. Ну, сидишь, смотришь на них. Сколько им оттуда до тебя? 15 минут. Они с пехотой. Нас учили, что нужно отсекать пехоту, но с такого расстояния не попадешь, а патронов штук сорок. Хотя и танки с такого расстояния тоже стреляют впустую. А чем ближе тем все точнее. У них пулеметы, да и из пушек палят.

Вокруг дым, ты ни кого не видишь и как будто один против их всех. Кто-то начнет стрелять издали, расстреляет все и деру. А может все уже свои патроны расстреляли, или убиты. Команд не слышно. Хорошо, что сзади лес. До него метров сто. Значит можно подождать пока танки подойдут метров на 500. А потом все равно бежать. Иначе поздно будет. Ну что я могу против них сделать. Нам даже гранаты противотанковые не раздали. Во всяком случае, у меня не было.
Но тут, слава богу, как начнет из леса за нами артиллерия наша бить. Мы про нее даже не знали, а она совсем рядом была. Такой заградительный огонь устроила, что немцы залегли и танки остановились, а потом назад повернули. Получается, мы вроде как эту атаку отбили.
Потом прилетела их авиация и давай лес утюжить, но, похоже, впустую. После налета через час опять пушки стрелять начали, но куда-то, куда мы не видели. Мы молились на артиллерию. Куда бы мы без нее.

Вечером еще сзади нас привели еще какую то часть занимать оборону прям по кромке. Мы к ним бегали, они рассказывали, что отступали из под Лёзно, а однажды на лесной дроге наткнулись на немцев ремонтирующих танк. Они их уничтожили, а одного танкиста взяли в плен. И командир, из принципа, притащил его сюда, через линию фронта. Боевая часть была. Жаль их командира убило при первой же атаке на Ярцево.

Немцы так больше тут и не появлялись. Потом мы узнали, что идут бои за сам город, нас подняли и выдвинули к городу. Ярцево было частично уже в наших руках, Когда мы входили в город, то немцев выбивали из Фабрики. Вообще от города мало что осталось. Все деревянные постройки были разрушены артиллерией или вообще сгорели подчистую. Видно что бой идет не первый день . В городе осталось несколько каменных зданий. Несколько корпусов фабрики, прям на берегу реки (где засели немцы), и казармы на юго-восток от них.

Возьмем мы казармы и фабрику – мы взяли Ярцево, отступим – уже немцы. А много народу в них не разместится. Вот мы соберемся надавим, немцы драпают. Им удерживать фабрику не сподручно. Перед ней сплошные развалины, и можно подойти близко. Вокруг только остатки деревянных зданий, но супротив нашей артиллерии это как чисто поле. А вот немцам нас выбивать сложнее. Сразу за фабрикой река. По этому, когда они переправлялись севернее, там был мост не взорван, а потом пытались выйти к нам с боку.

Там я впервые близко увидел их убитых. Это уже было, когда наши южнее города погнали немцев на ту сторону, а мы окончательно заняли фабрику. Хорошо они были снабжены. Шерстяная форма, (вот в такой нам казалось должно быть зимой тепло). Все подогнано, ничего не болтается. Я забрал у убитого флягу и штык нож. У меня была стеклянная и тяжелая, а их штык нож был как у СВТ. Им и консервы можно открывать и хлеб порезать.

Потом и наших стой стороны выбили. И нас разделяла река. С той стороны немцы на холмах за рекой мы с этой мы. И бомбили нас и минометами с артиллерией обстреливали.
И наши переправлялись на ту сторону несколько раз. Обычно южнее города. Но взять весь город силенок не хватало. Да и немцы тоже вроде как сдохли.

В августе мы поняли, что готовится наступление. Рокоссовский приезжал с офицерами на фабрику. Совещание у них было. Нам показалось - «Вот она наша точка откуда мы их погоним». Но мне в этом наступлении не пришлось учувствовать. Прям в самом конце августа меня ранило.
А ранило меня в конце августа. У нас вроде затишья было. А получилось так. Мы сидели на фабрике, а немцы на другой стороне реки. Там, другой берег, сперва пологий, низкие кусты и а потом уже сам берег. Оттуда тянется дамба, по которой идет железная дорога, а рядом – левее, пониже, просто дорога, и мост взорван. На дамбе стоял подбитый немецкий танк, а еще ближе к мосту броневик. И немцы устроили в этом танке наблюдательный пункт. А узнали об этом — так.
Когда наши освободили Великие Луки, нас собрали во дворе фабрики на митинг. Только нас построили, как немцы начали бомбить фабрику с минометов.Ну, митинг понятное дело сорвали. А двор фабрики видно либо со стороны города, либо с этой дамбы. Дальше уже не видно. Ясно дело, что они сидят либо в броневике, либо в танке. Прикатили сорокапятку и дали несколько выстрелов сперва по одному, потом по второму. Видели, что попали. Но прогнали ли мы их оттуда или убили или нет – неизвестно. Потом прошло несколько дней, пошли дожди, а мы постоянно следили за танком, и наш наблюдатель заметил, что люк на башне танка закрыт, а до этого все дни был открыт. Значит точно, там и сидят.

Мы доложили начальству, а потом когда Рокоссовский приезжал, те доложили и ему. Но Рокоссовский сказал – «пусть следят, не трогайте, мы им цирк устроим». Ну и устроили. Нам сказали маячить в окнах, изображать, как будто нас собралось тут много. Немцы наблюдали, наблюдали, И вдруг вместо наблюдателей появился снайпер. За один день пять человек убил, гад. Какой уж тут маячить в окнах.

Наш взводный ходил просить, чтоб ночью послали разведгруппу уничтожить эту малину нахрен. Вернулся он злой. Сказали мол, давай своими силами. И вот он вызывает меня, еще одного молодого бойца и прибыли еще два минера, они должны были танк заминировать, а мы их сопровождать. Взводный говорит, - «их там не более трех человек. Ночью, сразу как стемнеет, подкрадетесь к танку, затаитесь, а как у них будет пересменка, тут всех троих и уложите. Потом заминируете танк и домой». Нам дали два немецких трофейных автомата и к каждому по одной запасной обойме. Сказали, если утопим, то лучше оставаться на том берегу, пока не достанете другие.

Автомат – это здорово. У нас автоматы только у некоторых командиров были. Ночью мы переправились вплавь, перевезя мины и амуницию на небольшом деревянном плотике. Выгрузились, спрятали плотик в кустах и двинулись к танку. Старшим назначили минера ефрейтора. (Он был сильно старше нас). Не доходя метров ста, он приказал двигаться на четвереньках, ощупывая руками землю перед собой. Не дай бог треснет ветка. Нам удалось добраться незамеченными до большого кустарника метрах в 50 от танка. Тут мы залегли и стали ждать.

Сразу стало понятно, что действительно, немцы обустроились в танке. Даже не в самом танке, а вокруг. Сзади танка под днищем был вырыт окоп, и в нем сидел один немец. Он что-то грел на горелке, и его почти не было видно за катками. Второй сидел на бруствере лицом к нам. Возможно, что в танке был еще кто то. В корпусе, меж катками, был открыт настежь люк. Конечно, они могли быстро, как покинуть танк, так и залезть обратно. План наш провалился. Похоже, что пересменка уже прошла, да и во время пересменки их будет в двое больше. Докинуть гранату можно, но попасть в окоп очень трудно. Если это не получится, то мы окажемся в чистом поле, а они за бронированной машиной. Вот если бы были бутылки с зажигательной смесью…..Они стали только недавно у нас появляться, и мы думали, что они могут сжечь все. Короче, меня послали обратно за бутылками, (чему я был рад) а остальные остались пережидать в кустах целый день. Автомат я им не оставил, потащил с собой.
Встретили меня, я доложил как положено, дали две противогазных сумки бутылок и только стемнело, отправили обратно.

Одному возвращаться в сто раз страшнее. А вдруг там уже засада. Но нет, добрался нормально. Последние сто метров полз, таща за собой бутылки и автомат. Тут я пожалел, что не оставил его. Мои товарищи были на месте, рассказали, что немцев трое. Двое весь день сидят внутри, один снаружи в окопе смотрит по сторонам. Меняются они поздно вечером и делают они это не гурьбой, а по одному. Как один перелезает через дамбу, так другой занимает его место, а третий следит за местностью. Вообщем врасплох не застать.

Поэтому мы решили так – подползти еще немного поближе, когда совсем темно, и как только это получится один (это доверили мне, как самому молодому, наверное) открывает огонь из автомата по танку. Немцы должны либо залезть внутрь, либо убраться в окоп, и тут сразу разбить об танк бутылки. Так и сделали. И получилось.

Я начал стрелять, немцы, наверное, растерялись, даже не успели открыть ответный огонь, и тут их забросали бутылками. Танк и все вокруг превратилось в огромный кастер. Сразу же с холмов вдоль берега по нам вдарили пулеметы. Я сперва зажался, но быстро понял, что стреляют они наугад. Потом начали рваться мины. Как только погасла осветительная ракета, я бросился бегом к реке, но тут невдалеке разорвалась еще одна мина, и мне перебило бедро. Я упал. Было больно. (Потом в госпитале мне сказали, что это был не осколок, а скорее камень. Он сломал кость, но не перебил ее).

Мне показалось, что я остался один, и я заметил, что у меня нет автомата, А я его забыл у кустов, когда побежал. Лежать одному без оружия жутко страшно. А кусты, где я сидел до этого были близко, и я подумал - сперва добраться до них, забрать автомат, а потом ползти к берегу. Я решил - обязательно добраться до берега затемно и во что бы ни стало остаться в живых. Мины еще рвались, но сперва реже, а потом танк вспыхнул опять, наверное, одна из бутылок сразу не разбилась, а только сейчас. И они опять начали забрасывать участок вокруг танка минами. Я уже был у кустов, когда увидел, что мои товарищи не побежали к реке, а укрылись в окопчиках за кустами, которые вырыли еще прошлой ночью. Мне бы надо бы там же спрятаться, а я их в темноте не заметил. Они меня затащили к себе, и принесли мой автомат. Как обстрел затих, мы поползли обратно.

Меня тащили двое. Я успокоился и потерял сознание. Организм борется за жизнь когда совсем хреново, а как лучше, так он перестает. Очнулся уже на плоту от того, что мокро спине. Рядом со мной лежал еще один из наших. Его немцы ранили уже почти на берегу, а я был без сознания. Как нас доставали с плота не помню, и как в медсанбат отправляли, тоже не помню.
Госпиталь был под Гжатском. Везли на машине. Потом в конце сентября или начале октября меня перевели в другой госпиталь, для выздоравливающих, в Иваново. Я помню только, как мы туда приехали, то на следующий день узнали, что случилось под Вязьмой. Я даже не знаю - эвакуировали ли наш медсанбат из под Гжатска или нет.

[Геннадий Кушелев]

Рассказ найден в ЖЖ. Персоналий нет, но много любопытных деталей.
http://patriot-af.livejournal.com/33369.html#cutid1
Тренировочный лагерь находился южнее Витебска рядом со штабом 153 СД. Имя командира дивизии не помню, но помню, что он был немец.

Полковник Гаген Н.А.
Что более всего коробит в данном тексте, так это масса орфографических ошибок.

[RuArtem]

Рассказ найден в ЖЖ. Персоналий нет, но много любопытных деталей.
http://patriot-af.livejournal.com/33369.html#cutid1
Тренировочный лагерь находился южнее Витебска рядом со штабом 153 СД. Имя командира дивизии не помню, но помню, что он был немец.

Полковник Гаген Н.А.
Что более всего коробит в данном тексте, так это масса орфографических ошибок.

Это ЖЖ. Ошибки на совести автора блога, увы.
А полковник, конечно, известный человек. Генерал-лейтенант по итогам службы.
Эта публикация в жж привлекла именно деталями событий, очень сходится с той информацией, что удалось собрать. Жаль только, что автора воспоминаний скромно умолчали.