Весна 1915 года. В Европе в разгаре Первая Мировая война. Американская газета «Метрополитен», не мешкая, отрядила своего корреспондента Джон Рида в Сербию. Вместе с ним ехал талантливый художник Бордмен Робинсон, карикатурист из «Нью-Йорк трибюн».
Побывав в Шабаце, Челе-Кулу, Салониках, Бухаресте, окольными путями прибыли в Россию. Появление их в России описывают по разному – одни в результате неразбирихи при отступлении русской армии, при начавшемся в то время наступлении. Другие – по поддельным документам.
На самом деле Джон Рид и Бордмен Робинсон, прибыли в румынский городок ДОРОГОЕ, где их и свела судьба с префектом румынского города ЖАНОМ ВАМЕШ. ВАМЕШ был хорошо знаком с Комендантом пограничного местечка НОВОСЕЛИЦЫ, Бесарабского уезда, переводчиком при Штабе 9-й Армии, ротмистром ВЛАДИМИРОМ МАДЖИ, ведающий разведкой и контршпионажем на этом участке. Как МАДЖИ бывал часто в РУМЫНИИ, так и ВАМЕШ часто приезжал встречался в НОВОСЕЛИЦАХ с МАДЖИ.
18 мая, ВАМЕШ, преодолев путь от ДОРОГОЙ к ПРУТУ на автомобиле, и переплыв ПРУТ на лодке, в сопровождении ДЖОН РИДА и БОРДМАН РОБИНЗОНА появились в НОВОСЕЛИЦАХ. ВАМЕША, часто бывавшего в НОВОСЕЛИЦЕ, пограничные солдаты знали и пропустили, предполагая, что с ним наши агенты.
«…– Вот мы и приехали, – сказал наш возница. – Теперь вы увидите настоящий русский дом.
В то же мгновение открылась дверь, и на пороге, держа лампу над головой, показался полный бородатый офицер – капитан Владимир Константинович (Викентьевич) Маджи, комендант Новоселицы. За ним щетинистый, лысый человек с закрученными седыми усами и козлиной бородкой, а из-за его плеча в свою очередь выглядывало улыбающееся лицо с папироской в зубах и под белой шелковой косынкой – лицо, похожее, скорее, на лицо очень толстого мальчугана.
– Очень рад! Очень рад! Povtim! – сказал капитан по-румынски, жестами приглашая нас войти.
– Pojalist! Пожалуйста! – закричали остальные по-русски.
Начальник полиции предупредил, что привез с собой двух знакомых "американцев", и снова они закричали хором гостеприимных голосов: "Povtim! Пожалуйста!" – и проталкивались поближе, чтобы лучше разглядеть нас, быстро говоря что-то по-русски.
…Маджи повел нас в штаб командующего, чтобы переговорить с генералом. Тот охотно дал нам разрешение, и комендант написал нам пропуск в Зелещик. Больше того, он вызвал еврея, которому "принадлежал" один крестьянин, – его лошадь, повозка, тело и душа, – и сторговался с ним о нашем проезде. Цена была назначена в двадцать пять рублей, с уплатой вперед, из которых крестьянину едва досталось два. Мы со брались выехать в шесть часов утра.»
Джон Рид, описывает Маджи такими словами:
«…Весь день у Маджи лился чай, еда появлялась точно по велению слепой судьбы, и без конца слонялись разные люди. Александра Александровна шумела, смеялась и курила без перерыва, двадцать раз меняя свои косынки. Тарас Бульба настаивал на изучении французского, испанского и немецкого – всех зараз – и бушевал неистово и бестолково. Сам капитан был занят, у него было много неотложных дел, и его постоянно отвлекали. Входили штабные офицеры со связками бумаг, толпились в его кабинете, громко разговаривая все сразу. Заметно было отсутствие какого бы то ни было метода. Все они шатались из комнаты в комнату, пили чай и болтали о разных пустяках. Маджи решительно хватал перо и бумагу, как будто собирался работать, но потом забывал все на свете и направлялся в столовую, чтобы послушать какую-нибудь смешную историю, которую только что начали рассказывать.»
Это текст из книги ДЖОН РИДА. Свою дальнейшую дорогу до Штаба Фронта в г. ХОЛМ, ДЖОН РИД описал в книге «Вдоль фронта.»
Прибытие в ХОЛМ, описано у «Карл Хови. Джон Рид и империалистическая бойня», по письмам самого Джон РИДА.
«Прямо с вокзала мы отправились в главный штаб, но уже никого там не застали, Пошли устраиваться с жильем и без особого труда сняли номер в грязной еврейской гостинице безо всяких удобств.
На следующее утро, в девять часов, к нам явился офицер, говоривший по-французски, и попросил следовать за ним в штаб. Там нас встретил офицер, говоривший по-английски, которому мы предъявили свои удостоверения и паспорта и попросили разрешить нам проехать на фронт. Он принял нас очень сердечно. Да, разумеется, мы можем получить разрешение. Но он должен сначала запросить по телефону великого князя. Не будем ли мы любезны вернуться в гостиницу и подождать там? Ждать придется не больше трех часов. Мы вернулись в гостиницу и перекусили у себя в номере — кормят тут ужасно.
Часов около двух к нам явился офицер и попросил нас отдать ему все наши документы, что мы и сделали. Он сказал, что никакого ответа от великого князя пока не получено и ему придется просить нас дать слово никуда не отлучаться из гостиницы.
— Это не значит, что вы арестованы или задержаны‚ — сказал он. — Просто мера предосторожности, поскольку вы находитесь в расположении штаба.
Мы дали честное слово и тут же заметили, что в коридоре и на лестнице поставлены часовые — казаки.
— Ответ от великого князя будет получен, по нашим расчетам, в течение часа, — сказал офицер. — Самое позднее, завтра утром.
Два дня спустя мы направили протест генералу, которого ставили в известность, что мы здесь по рекомендации генерал-губернатора Галиции и не имеем представления, по какой причине мы задержаны, а также жаловались, что мы дали честное слово не выходить из гостиницы, а к нам приставили стражу и казаки заходят к нам в комнату в любое время дня и ночи. Генерал ответил, что казаков уберут, и мы заметили, что охрану усилили.
На следующий день снова появился офицер.
— Ответ от великого князя получен‚ — сказал он. — Вас велено взять под стражу.
Вот и все.
Казак был приставлен к нашей двери, иногда их дежурило здесь двое; по одному было поставлено в вестибюле, у входа в гостиницу и во дворе. Выходить из комнаты нам разрешалось только в уборную, в сопровождении казака. Нельзя было переговариваться с соседями, что было нашим единственным развлечением. Комната наша была под самой крышей, и в жаркие дни было просто невыносимо. Уборная грязная, и всю вонь из нее несло прямо к нам в комнату. Еду нам приносили из ресторана, такую, что от нее с души воротило; диета была нарушена, и пища не шла мне впрок.
Мы пробыли в этой комнате четырнадцать дней и четырнадцать ночей, изнывая от безделья; читать было нечего. Ужасно».
Заточение в убогой комнатушке гостиницы в Холме закончилось так же внезапно, как и началось. Рид писал мне:
«Мы потребовали, чтобы была дана телеграмма нашему послу, но прошло пять дней — никакого ответа. Нам сказали, что позволят обратиться к нему по телеграфу вторично, но текст отобрали, а телеграмму так и не отправили. Мы хотели телеграфировать вам, но они взяли и этот текст, а отправить отказались.
Наконец получаем ответ от американского посла, к которому я обратился с запросом, почему мы арестованы. Он сообщил: “Вас арестовали потому, что вы проникли в расположение войск, не имея на то разрешения соответствующих инстанций. Министерство иностранных дел поставило наше посольство в известность о том, что вас отправляют в Петроград”. Прошло еще два дня — полное затишье. Мы уже совсем было начали сходить с ума, как вдруг являются два офицера, полковник и поручик — тот самый, который говорит по-английски. Они объявили: — Господа, вы можете отправляться на все четыре стороны.
— Можно ехать в Петроград?
— Безусловно.
— Как нам получить разрешение на поездку на фронт?
— Для этого нужно подать по всей форме соответствующее прошение через вашего посла. Тогда вам, вне всякого сомнения, разрешат».
8 июня 1915 года, дав подписку ДЖОН РИД и БОРДМАН РОБИНСОН выбыли в ПЕТРОГРАД.
Джон Рид наверное никогда не узнал, что же последовало потом. А за этой историей, началась другая, сломавшая размеренную жизнь и службу Коменданта местечка НОВОСЕЛИЦЫ, Ротмистра пограничной стражи 20-й Хотинской Бригады, переводчика при Штабе 9 Армии, так радушно встретившего американского и английского гостя…
