Печать

Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
1 час 1 день 1 неделя 1 месяц Навсегда
Войти

[Владимир Корощенко]

Газета "Вечерний Екатеринбург" продолжает проект "Война глазами". Предыдущая публикация была размещена Ю.П.Ржевцевым здесь.
Статья называлась "Война глазами командира взвода":
http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=4571.msg50791#msg50791

Следующая публикация:
Газета "Вечерний Екатеринбург" от 01.12.2009 г.
"Война глазами сапёра"


...Не до ордена. Была бы Родина...

Он к нам чрезвычайно строгий, суровый даже. И ослепил сиянием орденов и медалей. Достал свои архивы. И продемонстрировал три бережно хранимые благодарности от Верховного Главнокомандующего. Зашелестел газетными вырезками, и мы поняли, что пресса держит нашего героя под пристальным контролем. А в разговоре выяснилось, что, несмотря на свои немного не девяносто (87-й год - если точно), «орджоникидзевец» Иван Иванович Черкасов ещё готов дать бой врагу. И жена — Нина Михайловна - за ним по-прежнему как за каменной стеной…
Когда по радио объявили, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз, 16-литний Ванюшка Черкасов с приятелями сбежал из детского дома. Так, впятером, они и предстали перед военкоматовским старшим лейтенантом – три кубика на гимнастёрке.
Значит, воевать хотите? -  ухмыльнулся тот. Сейчас оформим. А спустя несколько минут два милиционера уже вели их обратно под строгие очи воспитателей.
Сбегали они ещё ни много ни мало 4 раза. А когда немцы вплотную подошли к Ростову, Ивана определили в 8-ю сапёрную армию, которая тут же была переброшена на Кавказ.
Что запомнилось? Наверное, бесконечная колючая проволока. Она разделяла наших и немцев. Сапёрам необходимо было проложить в ней проход для разведчиков, отправившихся за языком. Как? А так, - Иван Иванович слегка возмущён нашим незнанием предмета. Подползали, ложились на спину и металлическими ножницами резали заграждение. Им повезло, всё прошло тогда спокойно. А дней через 5 - 6 фашисты подключили ток, и парень, выполнявший задание, погиб. Георгию Константиновичу Жукову, заглянувшему в часть по какой-то надобности, пожаловались - не можем, дескать, этими ножницами работать. Недели не прошло, получили новый режущий инструмент с длинными деревянными ручками, покрытыми к тому же резиновой изоляцией.
Выходили обычно втроём. Черкасов с миноискателем и ещё двое - со щупами. Мина ответно попискивала. Оставалось самое сложное - снять, не зацепившись, снег (Иван Иванович показывает свои перетруженные, перемороженные на фронте руки - вот они, последствия), осторожно, без лишних движений найти взрыватель (центральный, боковые - тут они давно стали асами, главную сложность представлял донный), поставить его, проржавевший, в безопасное положение на предохранитель. И идти дальше. Не дай бог, если  какую хитрюгу пропустишь и на ней: потом подорвутся свои. Штрафбата не миновать. И так около года.                           
А дальше Ладожское озеро, дорога жизни. Полуторки и пятитонки везут в блокадный Ленинград продовольствие, медикаменты. Обратно — детей, женщин, стариков. А с неба сыплются и  сыплются бомбы. День, ночь... Однажды снимали с машины ребятишек, и попался ему мальчишечка — трясётся весь, дрожит. Посмотрел, а у ребёнка ножки голенькие. Это зимой! Снял Иван с себя байковые портянки, замотал пацанёнка. Передал его взрослым, а вместе с ним и трёхдневный продовольственный паёк (американские консервы, сухари, заварка чайная).
Всю зиму барахтались на Ладоге в снегу. К весне другая напасть - грязь, вода. А их уже перебрасывали на Волховский фронт. Сапёров первыми. Враг там готовил наступление, а Им было приказано заминировать подходы к проволочным заграждениям. У немцев мины сплошь металлические. У нас - деревянные ящики, наполненные взрывчаткой. Но если противопехотную заденешь, без ноги легко останешься. На противотанковой же разнесёт в клочья. В общем, опять-таки снежок очистишь, мину заложишь, поставишь взрыватель на боевое действие и обратно снегом запорошишь. Летом вместо снега то же самое проделываешь с землёй.
Сколько мин поставил и убрал Черкасов - никто не скажет. Сколько километров по Европе (Восточной и Западной) пропахал - тоже. И от вопроса, сколько врагов на его личном счету (а рукопашные у колючей проволоки возникали сплошь и рядом), лишь отмахивается - много. Но есть в его биографии эпизоды не просто боевые - героические.
«Переправа, переправа! Берег левый, берег правый. Снег шершавый, кромка льда. Кому память, кому слава, кому тёмная вода...» Это про таких, как Черкасов, писал Александр Твардовский. Иван Черкасов переправлялся через Одер. Не просто переправлялся - переправлял паромом танки и самоходки. Переправлял под бесконечным, всеразрушающим огнём мессершмитов. На его глазах взорвался от немецкого снаряда катер, тащивший их к месту назначения. И это он, вчерашний детдомовец скомандовал рубить трос и браться за вёсла. Он первым ступил на вражеский берег. Его представил командир к званию Героя Советского Союза. А что не срослось... Обидно, конечно. Но, говорит сегодня, не за ордена воевали. За Родину.
Ордена, впрочем, тоже были. И за переправу получил он свою «Отечественную войну» первой степени.
   А вот ещё. Ему, лёгкому да быстроногому, поручил командир спасать полковое знамя, когда оказались они в какой-то момент в  фашистском окружении. Что ж (чем не киношный поворот?), сорвал полотнище с древка, обмотал вокруг тела и, взяв четырех солдат сопровождения, скрылся. Однополчане выдержали бой. А он, уже после войны оставшийся в армии, 25 лет был знаменосцем.
А контузию получил, когда вытаскивал с поля боя раненого командира взвода. Мессер сбросил бомбу, ударило взрывной волной, а дальше... «ничего не помню». Очнулся в медсанбате. Провалялся там месяц - и к себе. Всего же контузий было две.
А как насчёт страха? Я всё пытаю: было ли Ивану Ивановичу страшно там, среди сплошного огня, часами в снегу, в грязи, под обстрелами и бомбёжками, среди коварного и взрывоопасного железа? И слышу в ответ по сей день задиристое - детдомовцы не боятся. И, кажется, скрепя сердце сделанное признание: сапёр, на задание уходя, принимал 100 грамм. Возвращаясь -  ещё 100. Но это для пущей смелости. И, пожалуй, тепла.
В тот день он тоже вернулся с задания. Усталый, свалился в землянке на устланный хвоей земляной пол. Упал и провалился в сон. А очнулся от оглушающего «тра-та-та...» Дело было под Берлином. Весной. Выполз на свет божий недовольный - что они тут все, с ума посходили - спать не дают. А в ответ -  смех, а в ответ -  крик «Кто ж спит в такой день?!» Оказалось, война закончилась. Победа!
И, если честно, жить очень хотелось. Что совсем не мешало честно воевать.

Автор публикации Лия Гинцель.

Владимир

[Владимир Корощенко]

Третья публикация
Газета "Вечерний Екатеринбург" № 289 от 22.12.2009 г.

"Война глазами разведчика"

По прозвищу Иванко

Владимир ПОНОМАРЁВ утверждает, что учился в одной школе с Павликом МОРОЗОВЫМ. Работал на «Уралмаше» с Николаем КУЗНЕЦОВЫМ. В армии как-то раз сопровождал наркома иностранных дел СССР Вячеслава МОЛОТОВА. Видел маршалов Советского Союза Климента ВОРОШИЛОВА и Георгия ЖУКОВА. Впрочем, и сам Владимир Пономарёв — личность неординарная. По крайней мере его рассказ местами напоминает авантюрный роман. И воспоминания разведчика уже вошли в сборник «Юность, опалённая войной».

ИЗ ДОСЬЕ
Владимир Иванович ПОНОМАРЁВ. Родился 26 июня 1921 года в селе Меркушино Верхотурского района Свердловской области. Потом семья какое-то время жила в Тавде. В 1933 году Владимир Пономарёв приехал в Свердловск. После школы учился в ФЗУ связи, затем работал на «Уралмаше». В октябре 1940 года был призван в армию. Служил в войсках связи в Риге. С началом Великой Отечественной войны участвовал в боях за города Псков, Остров, Старая Русса, защищал Ленинград. Награждён, в частности, орденом Отечественной войны и медалями «За боевые заслуги», «За победу над Германией». После демобилизации в 1947 году вернулся в Свердловск и устроился на работу на завод связи, потом по путёвке ГК КПСС, был послан в Магадан, где работал уполномоченным по контролю за снабжением. Потом вновь вернулся в Свердловск, женился, а в 1952 году переехал в город Лесной, где прожил с супругой более 50 лет. В Екатеринбург Пономарёвы перебрались в 2007 году.
Он совсем не помнит отца, убитого колчаковцами, по рассказам родных, всего лишь за то, что тот отказался отдать им лошадь — единственную кормилицу в семье. Мать осталась с четырьмя детьми: дочерью и тремя сыновьями. О сложностях того времени Владимир Иванович рассказывать не любит. Зато с удовольствием вспоминает свои успехи во Дворце пионеров. Танцевал народные танцы, ходил в технический кружок, участвовал в создании детской железной дороги: «мечтал стать машинистом и катать маму на паро¬возе». После школы пошёл в ФЗУ связи (связисты на железной дороге тоже требуются). Но в 1940 году Владимир Пономарёв был призван в армию и направлен в город Ригу.
...22 июня 1941 года на аэродроме «Новая Рига» не было ни одного командира. Все находились в отпусках по случаю профилактики аэродрома.
-  Я был на посту. Вдруг в пятом часу утра гляжу - летят самолёты. Так много, что сделалось темно. И низко - были видны знаки. Полыхнули первые пожары. Среди русского населения началась паника, латыши же, наоборот, будто этого ждали: в два дня сделались фашистами, -  вспоминает Владимир Иванович.
В часть поступил приказ: немедленно эвакуироваться самим и эвакуировать оборудование. Но успели взять только винтовки. Многие сожгли комсомольские билеты, а Владимир Пономарёв и его друг Володя Зайцев  вшили красные корочки в шинели. Потом они спасли им жизнь. Когда голодные,  заросшие и оборванные бойцы добрались в конце июля до своих, расположившихся в районе Пскова, то сразу поступили в распоряжение бойцов отряда особого назначения. Начались, как было принято, «проверка» и «чистка»: территория, с которой бежали Пономарёв и его товарищи, уже была оккупирована немцами. Но Владимира и его друга, сумевших сберечь комсомольские билеты, не тронули. Этот билет Владимир Иванович хранит до сих пор...
Потом, вспоминает наш герой, его направили в батальон особого назначения, который обеспечивал связь с дивизией и полком. Нередко приходилось переходить линию фронта. У Владимира Пономарёва был малый рост, позволяющий казаться незаметным, хорошая физическая подготовка (мог забраться на любое дерево или столб) и прекрасная память («Если по одной дорожке пройду, уже не забуду», — уверяет Владимир Иванович). В те годы наш герой носил секретное прозвище Иванко и посредством азбуки Морзе передавал по рации безобидные, на первый взгляд, слова: «берёза», «липа», «заяц». Однако те, кому они были адресованы, понимали: кто говорит, откуда и о чём.
Одна из вылазок могла оказаться для Владимира Ивановича последней. Их группа была в тылу врага, однако передать информацию в штаб не имела возможности: рация вышла из строя. Пакет с шифром доверили донести до штаба ефрейтору Пономарёву. В эту ночь его товарищи попали в засаду. Больше Владимир Пономарев их не видел.
Особенно запомнил Владимир Иванович бой под Старой Руссой в 1943 году. Связист находился на самой верхушке дерева, откуда наблюдал в бинокль за противником. Бой для ефрейтора закончился, когда рядом разорвался снаряд. Контуженый боец попал в госпиталь.
День Победы Владимир Пономарёв тоже встречал на больничной койке.
- Это была невыносимая радость, - рассказывает Владимир Иванович. -  Все, кто мог, вышли на улицу и стали кричать «Ура!» Потом нам выдали по 100 грамм, мы встали и начали вспоминать тех, кого уже нет... -  продолжить рассказ 88-летнему ветерану Великой Отечественной войны помешали слёзы. На той войне он потерял своего лучшего друга Володю Зайцева...

Автор публикации Надежда Баяндина.

[Владимир Корощенко]

Четвёртая публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 2 от 13.01.2010 г.

«Война глазами партизанки»

Вне подозрений. На разведку – с младенцем на руках.

Любови Михайловне ФРОЛОВОЙ с четырёхмесячной дочкой Элей на руках удавалось добывать сведения, необходимые её партизанскому отряду для войны в тылу врага. Сейчас  сложно понять, как можно рисковать жизнью женщины и грудного ребёнка ради успеха очередной операции? Тем не менее партизаны шли и на это: молодая мама с младенцем, как правило, не вызывала у фашистов подозрений.

Как уходили в леса
В 1941-м Люба - молоденькая жена офицера авиации Ивана Смагина. Провожая мужа на фронт, она ещё не знала, что беременна. Пришлось вернуться к родителям в город Майкоп (в предгорье Западного Кавказа). Здесь она доучилась (заочно) в педагогическом техникуме - выпускные экзамены сдала за 2 месяца до того, как фашисты оккупировали её родной город. В партизанском отряде оказалась уже с дочкой на руках: Эля родилась в 1942-м.
-  Летом в Майкопе из местного населения сформировали партизанский отряд, -  вспоминает Любовь Михайловна. - Одним из его руководителей стал мой отец Михаил Щербань, который был работником лесничества, а значит, хорошо знал территорию предгорья. В этих же лесах он партизанил в Гражданскую войну.
Сама Люба тоже замечательно ориентировалась в лесу. Быть предельно внимательной, ничего не пропуская ни слухом, ни зрением, - к этому её, вместе с братом и младшей сестрой, приучил отец. Кроме того, в 30-е годы в школьных кружках уже старались дать детям знания, которые пригодятся в военных условиях. Любе особенно нравилось заниматься топографией, в которой она делала успехи. Именно поэтому её первым партизанским заданием стало начертить планы лесных участков. Командование осталось довольно работой. Планы были секретными, доверяли их только комиссарам отрядов, потому что по картам, созданным Любой, легко можно было определить местонахождение каждой партизанской группы.

«Задуши ребёнка!»
- В отряд вошла вся наша семья, кроме брата Николая, который, как и мой муж, был лётчиком на фронте. Из чащи мы видели зарево над городом, его бомбили. Тогда я так разволновалась, что у меня пропало молоко. У отрядного врача рецепт оказался один: пить спирт и давать ребёнку грудь - хоть капля молока Эле попадёт, а с ним и алкоголь, от которого девочка будет спать.
В экстремальных условиях медик заботился не столько о здоровье малышки, сколько о том, чтобы остались в живых около двухсот партизан. Дело в том, что без материнского молока ребёнок громко плакал и днём и ночью. Крик младенца разносился по лесу и мог привлечь внимание врага.
- Один из партизан мне сказал: «Своим дитём ты всех нас погубишь, задуши его!» И стал показывать, как это лучше сделать. Я взяла Эпечку, завёрнутую в одеяло, прижала к груди и пошла в глубь леса. Иду, не зная куда, а сама тихонько реву вместе с дочкой... Но, видимо, во время моей ходьбы животик ребёнка массировался, боль прошла, - и постепенно Эля перестала плакать... Меня догнала моя мама. Испуганная, она думала, я послушалась совета. Когда же мы вернулись в отряд, большинство партизан обрадовались, что все трое живы.

Навстречу оккупантам
Фашисты заняли Майкоп 9 августа 1942 года. А уже 15 августа по заданию командира Любовь предприняла первую вылазку на территорию оккупированного города. С дочуркой на руках.
Командир страдал болезнью сердца. В лес уходил в спешке и не успел захватить с собой достаточно лекарств, без которых не мог жить. Кого отправить за ними? Семьи главы отряда и объездчика леса Щербаня давно дружили, так что трудно было найти человека более подходящего для поручения, чем его дочь: незнакомому человеку жена командира доверять не могла.
- Партизаны проводили меня до опушки леса. Дальше я должна была идти сама. Конечно, тяжело с ребёнком. Смотрю, едет машина с немецкими солдатами. Стали голосовать. Автомобиль остановился, их старший вышел из кабины. Оказалось, он немного понимает по-русски. «Битте!»  -  сказал и, уступив мне место в кабине, пересел к солдатам в кузов. Пока мы ехали, я размышляла о том, что не все немцы чудовищно жестоки, есть и исключения...
Получив лекарства, Люба завернула их в использованную пелёнку. Партизаны были наслышаны о немецкой брезгливости на что молодая женщина и рассчитывала - проверять грязные пелёнки не станут.  Так и вышло...

Командир в беде
В следующий раз на задание она отправилась, когда командир отряда попал в плен. Чтобы узнать его точное местонахождение, партизаны собирались предпринять попытку освобождения своего руководителя.
-  15 километров надо было идти только по лесу. Дохожу до армянского посёлка - окликают местные мальчишки. Они видели меня здесь прежде и догадались, что я из партизан. Поэтому предупредили: «Тётенька, через переезд не ходите, там немцы проверяют документы. Идите через нашу школу, мимо дома лесника». Я отправилась по той тропе. Но всё же наткнулась на фашистских старост, которые действительно спрашивали документы у всех проходящих. Впрочем, увидев меня с ребёнком, они только рукой махнули: «Иди!» Я ещё, чтобы показать, будто не боюсь проверки, на виду у них спокойно села на лавку неподалёку - кормлю дочку. Дальше дорога шла через кладбище. Тем временем стемнело. А ночью в город нельзя: комендантский час. Я прилегла у одной из могил, и так мы с Элей дождалась утра.
Добравшись до явочной квартиры, Любовь узнала у хозяйки, что командир пытался бежать, но был пойман, а завтра, до полудня, за ним приедет конвой, чтобы увезти в гестапо. На этом её миссия была выполнена. Впрочем, на обратном пути женщина зашла в дом свёкра, где рассказала новости: «Немцы трубят, что они уже взяли Ленинград, Москву, Урал и Эльбрус. Не верьте! Столицы и Урал  - наши. А Эльбрус они взяли только малый, что у подножья большого. Не видать им победы!»

Постскриптум
Советские войска освободили Майкоп 29 января 1943 года. О том, как её вместе с Элей на самолёте эвакуировали в Сочи, Любовь Михайловна может рассказывать часами. Мы же добавим, что совсем крошечная партизанка Элеонора выросла вполне здоровым человеком. Сейчас она, как и её мама, живёт в Екатеринбурге.

Автор публикации Татьяна Лесникова

[Владимир Корощенко]

Пятая публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 3 от 14.01.2010 г.

«Война глазами блокадницы»

Зима по соседству с умершей старушкой.

Лилии Романовне Леманчиковой шёл десятый год, когда вокруг города на Неве сомкнулось кольцо блокады. Роман Владимирович Григорьев, отец Лили, воевал на Ленинградском фронте, мама Софья Аркадьевна работала на заводе «Электросила», недалеко от которого семья до войны и жила. Но в августе 1941-го их дом был разбомблён. (Поэтому нет у нашей героини фотографий довоенных и военных времён: они сгорели в разрушенном доме).

Вчетвером в восьми комнатах
- Вечерами начинался артиллерийский обстрел, а ночью шли бомбёжки, -  рассказывает Лилия Романовна. - И мы с бабушкой, и все соседи уходили спать в подвал, в бомбоубежище. Там нас и засыпало, когда на дом упала бомба. Спасло то, что окна в подвале были большие - через них людей и вытащили.
Оставшейся без крова семье дали комнату в центре, в доме около Аничкова моста. Прежние жильцы успели эвакуироваться. Но теперь Лиля могла видеться с мамой лишь раз в две-три недели. Транспорт в городе не ходил, и добираться до центра от завода, где Софья Аркадьевна и её коллеги ремонтировали танки, было очень тяжело. А жизнь Лили и бабушки Терезы Константиновны наполнилась особой тревогой: ведь немецкие части стояли километрах в пяти от района, где располагалась «Электросила».
В восьмикомнатной коммунальной квартире кроме Терезы Константиновны с внучкой обитали поначалу только две соседки. Одна из них по дряхлости не способна была ходить, поэтому родственники не смогли забрать её с собой, когда уезжали в эвакуацию. Зимой она умерла, и у сандружинниц не было сил, чтобы вынести тело из квартиры. Мёртвая старушка лежала в своей комнате до весны...

Горький шоколад
Лишь один раз на памяти Лилии Романовны все продуктовые карточки повезло отоварить горьким шоколадом. Основным же продуктом в рационе ленинградцев был хлеб, почти несъедобный от многочисленных примесей. За ним девчушка ходила вместе с бабушкой. Пайку в 125 граммов продавщица отвешивала с величайшей тщательностью, подолгу добавляя и убавляя микроскопические довески. Потом эти крошки Лиля собирала в кулак - все до единой. Хлеб несли домой, упрятав за пазуху, тесно прижимая к груди: по дороге из магазина пайку могли отнять другие изголодавшиеся.
Дома бабушка разрезала хлеб на маленькие кусочки и обжаривала в глицерине. Давала внучке по одному кусочку и наставляла: «Не съедай сразу, и разжевывать не надо, лучше медленно посасывай». Таким способом хоть немного удавалось обмануть голод. Как могли, старались разнообразить свой стол - осенью и весной собирали на газонах крапиву и лебеду, варили из них суп. Готовили на печке-буржуйке, а щепки для растопки собирали возле разрушенных домов.
В сентябре 1941-го Лиля пошла во второй класс. Главным стимулом для посещения школы было то, что детям там доставалось по кусочку шротов  - жмыха из соевых бобов. А для профилактики цинги ученики получали по стаканчику отвара из сосновых иголок
Учебников не было, и на уроках учительница рассказывала детям сказки. Когда начались холода, занятия прекратились. Весной сандружинницы прошлись по квартирам, собирая переживших зиму школьников. Из каждого класса осталось в живых по 7 - 10 человек…

Осколок на память
- Пришло письмо от папы: он попал на лечение в госпиталь около Литейного моста. Мы с бабушкой отправились его навестить и неподалёку от Финляндского вокзала угодили под обстрел, который шёл со стороны Кронштадта, - говорит Лилия Романовна. - Свистели снаряды, вокруг нас падали люди, задетые осколками. Как нас учили, я крикнула бабушке: «Ложись!» и сама упала у края дороги, а голову прикрыла муфтой. И в тот же момент ощутила, как что-то резко ударило меня в спину. После обстрела матросы доставили раненых до госпиталя. Там врачи вытащили у меня из спины осколок немецкого снаряда и отдали мне на память...
В начале 1942 года у измученных голодом, холодом и каждодневным ожиданием смерти горожан не оставалось сил даже на то, чтобы хоронить умерших. Лишь весной, когда оттаяли вмерзшие в лёд трупы, мёртвых собрали с улиц и свезли на Пискарёвское кладбище. Отчаявшиеся люди доходили до крайностей. Лилия Романовна до сих пор содрогается при воспоминании о том, как увидела зимой лежащий около их школы труп женщины. Кто-то срезал с него все мягкие части, чтобы употребить в пищу...

В поезд  - под обстрелом
В конце августа 1942 года завод «Электросила» и ещё несколько ленинградских предприятий отправили в эвакуацию. Софья Аркадьевна, Тереза Константиновна и Лиля покидали родной город по «Дороге жизни». Эвакуируемых вывозили на катере по Ладожскому озеру. Над катером проносились немецкие самолёты, сбрасывали бомбы, и судно отчаянно мотало на волнах. Люди сидели, плотно прижавшись друг к другу, держась за руки, чтобы не смыло за борт. У пирса их ждал грузовик, чтобы доставить на железнодорожную станцию.
Поезд, в который пересели беженцы, как казалось Лиле, мчался с огромной скоростью, потому что обстрел продолжался, и по крышам вагонов стучали осколки. До Свердловска состав шёл больше двух недель...

Автор Публикации Мария Коновалова

[Владимир Корощенко]

Шестая  публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 5 от 16.01.2010 г.

«Война глазами узника концлагеря»

Воровали суп у фрицев.

- Навсегда забудьте, как вас зовут! Теперь у вас есть только номер! - это было первое, что услышал 16-летний Пётр Бровко, когда оказался в концлагере близ городка Золинген.

Дыхание смерти
Прямо у входа в лагерь, у самой решётки, была огромная яма, куда сбрасывали расстрелянных заключённых. Их было много, от свежих трупов шёл пар. Казалось, могила дышит самой смертью.
На холме в ожидании приговорённых стояли виселицы. Петя помогал снимать с них тех, кто уже казнён, стараясь не смотреть на изуродованные тела. Ещё несколько месяцев назад он и представить не мог, что станет делать нечто подобное...

С танцев - в грузовой вагон
Немецкие оккупанты пришли на Украину в 1941-м. Начались облавы, людей ни на минуту не покидал страх. Они уже знали: из немецких концлагерей живыми не возвращаются. Спасались от слуг  Третьего Рейха по-разному. Кто-то прятался. Кто-то старался наладить контакт с  фрицами, жившими на заставах возле деревень. Некоторые из них и в самом деле загодя сообщали о предстоящих рейдах. За небольшое вознаграждение.
Но когда очередь дошла до Пети Бровко и его друзей, их солдат-информатор, к несчастью, заболел. Танцевальный вечер 1 мая 1943 года для молодых людей закончился в грузовом вагоне поезда, который отправлялся на Запад. Родственники едва успели передать ребятам немного еды и кое-какие вещи.

Люди с Востока

...Рядом с порядковым номером на серой хлопчатобумажной робе узника была пометка «051». Это означало, что прибыл он с Востока - из России, Белоруссии или Украины.
- Европейцы по территории лагеря передвигались практически свободно, -  рассказывает ветеран. -  А вот людей с Востока от остальных узников отделяли два ряда колючей проволоки и бдительные часовые с автоматами наготове.
Концлагерь близ Золингена, как и многие другие, располагался на промышленной территории, причём, неподалёку от завода по производству бензиновой продукции. Зная об этом, наступавшие потом союзники бомбили в основном городские кварталы. Зимы были мягкими. Во всяком случае, от холода никто не умирал. Тёплую обувь вполне заменяли деревянные колодки с кожаным верхом. Снега было мало.

От еды до беды
«Литр бурды без ничего, на воде», по выражению Петра Андреевича, узникам давали на завтрак. На обед  -  брюкву, салат или варёный шпинат. Причём последнее «блюдо», имевшее свойство тянуться, «словно слюна у собаки», при одном виде вызывало у юноши позывы к рвоте. Хорошо, что товарищи с голоду помереть не давали: менялись с ним на другую, какую-никакую, но пищу.
С темой лагерного недоедания у Петра Андреевича связано много историй. Например, о том, как в течение нескольких месяцев они с приятелем тайком таскали с кухни супчик, предназначавшийся немецким солдатам. Таскали, конечно, для своих.
Идею подсказала землячка, работавшая в пищеблоке. К пробной вылазке за едой пленники готовились особенно тщательно: наблюдали за часовыми, запоминали график смен. Спустя месяц, когда было темно (где-то в четвёртом часу утра), аккуратно пролезли через колючую проволоку и отправились в путь.  До цели оставалось 3 километра по прямой.
Но судьба, явно благоволившая им в этом деле, всё же выкинула фортель. На обратном пути, нагруженные горячей пищей, они наткнулись на полицая. С собакой. Узники, которым за вылазку в лучшем случае грозило 25 ударов розгами, а в худшем - смерть, пошли ва-банк. «Всё равно подохнем», - решили про себя и побежали. В разные стороны. Посудина с супом осталась у Бровко:
- Я возле самого уха свист пули услышал.
Ветеран до сих пор изумляется своему везению. Ведь ему тогда удалось ещё и от собаки спастись, котелком разбив ей морду...

«Хотели закинуть в Японию»
В лагерь добытчики вернулись уже засветло. Отсутствия их никто не заметил, поэтому пленники ещё долго питались с солдатской кухни. Прямо под носом у своих надзирателей. А в конце апреля 1945 года в Германию вошли американские войска. Освободившие своих соотечественников, янки забрали из плена и часть выходцев с Востока. Пётр Андреевич оказался среди них.
В районе реки Эльбы американцы раскинули небольшой военный городок. В течение 4 месяцев, как рассказывает Бровко, специалисты знакомили спасённых с основами контрразведки. «Нас хотели закинуть в Японию», -  считает ветеран. Но затем несостоявшийся десант распустили. А для Петра началась долгая дорога домой...
Потом Пётр Андреевич мучительно старался избавиться от воспоминаний о лагерной жизни. Избегал разговоров о прошлом. Молчал. Ему даже удалось кое-что забыть. Но только спустя десятилетия из памяти исчезло то, что надзиратели вбивали подростку в само подсознание: те несколько цифр, на которые он должен был откликаться с 1943 по 1945-й...
 
Авторы публикации Лидия Мальгина, Светлана Доморацкая.

[Владимир Корощенко]

Седьмая  публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 7 от 20.01.2010 г.

«Война глазами студента – филолога»

Фортуна сержанта Лосева.

 Интеллигент, вышедший на тропу войны, - тема многих литературных произведений и кинофильмов. Достаточно вспомнить «Женю, Женечку и Катюшу», «Хронику пикирующего бомбардировщика», «Будь здоров, школяр» Булата ОКУДЖАВЫ... Борис Евгеньевич Лосев, как и Окуджава, в 1943 году прервал свою учёбу на филфаке УрГУ, чтобы защитить Родину от гитлеровских захватчиков. Он -  доброволец в прямом смысле слова: плохое зрение автоматически закрывало ему дорогу в войска. Но Лосев оказался парнем упрямым.


Из досье.

Борис Евгеньевич Лосев родился в Златоусте в 1922 году. После окончания школы поступил в Уральский государственный университет на филологический факультет. В 1943 году ушёл со студенческой скамьи в действующую армию. Участвовал в битве за Днепр, освобождал Украину, сражался в Венгрии и Австрии, дважды был ранен. После демобилизации вернулся в УрГУ, получил диплом, работал учителем в школе № 13, затем поступил на работу в Свердловский педагогический институт, где долгие годы преподавал на кафедре русского языка и литературы. Защитил кандидатскую диссертацию по теме «Жанровые проблемы современного советского очерка». Награждён орденом Отечественной войны I степени, двумя медалями «За отвагу», медалями за взятие Будапешта и Вены, юбилейными памятными знаками. Живёт в Екатеринбурге. Автор книги «Осколки», посвященной малоизвестным эпизодам Великой Отечественной войны.

Очкарик? В снайперы. Честный? На фронт.

-  Меня несколько раз в военкомате с порога заворачивали, как только узнавали про мой диагноз - сильную близорукость, -  вспоминает Борис Евгеньевич.  - И так меня это допекло, что при очередном вызове на комиссию я сказал врачам, что здоров. Так оказался в Еланских лагерях, где формировали маршевые роты для отправки на фронт. Всё время, пока я находится в Елани, я пытался подать документы в разные военные училища: артиллерийское, пулемётное... И везде получал отказ из-за своего слабого зрения. Согласились меня принять только... в Тюменскую снайперскую школу. Представляете? Оказывается, близорукому в артиллерию нельзя, из пулемёта стрелять нельзя, а в снайперы - можно!
Окончив краткие снайперские курсы (во время которых наш герой успел посидеть на гауптвахте, но так ни разу не выстрелил из винтовки СВД), Лосев вернулся обратно в Елань... и тут же уличил офицеров штаба полка в махинациях с продуктовым довольствием, о чём честно доложил командованию. Командование ответило «Молодец! Так держать»... и незамедлительно отправило Бориса Лосева в маршевые роты. Мол, хотел на фронт - будет тебе фронт, правдолюбец. По полной форме. С ППШ в руках. На переднем крае. В самом пекле.  Впрочем, Лосев сам об этом мечтал так что обиды на командование Еланскими лагерями не держит.
Но и на переднем крае, и в пекле боя хранила Бориса Евгеньевича какая-то незримая солдатская Фортуна. В сентябре 1943 года он в составе первого десанта 2-го Украинского фронта штурмовал укрепления немцев на правом берегу Днепра, был сброшен взрывной волной с плота, вплавь добрался до берега, вступил в перестрелку с немецкими автоматчиками - и выжил! За что и получил в скором времени первую свою медаль «За отвагу». А ведь переправа через Днепр -  одна из самых кровопролитных операций Великой Отечественной войны.

Дуэль на  кукурузном поле.

Спустя два месяца после «боевого крещения» сержанту Лосеву снова пригодилось его умение обманывать смерть: глубоко вклинившись в оборону противника в районе Кривого Рога, полк получил экстренный приказ об отступлении. Немцы сосредоточили на этом участке 4 моторизированные и 2 пехотные дивизии, пытаясь отрезать и уничтожить оторвавшиеся от тылов части Красной Армии.
- Приказ об отступлении мы получили с запозданием: барахлила рация, — рассказывает Борис Евгеньевич, - Командир роты направил моё отделение в «голову» отступающей колонны -  как я уже потом понял, таким образом он пытался сберечь. Но немцы все равно нас настигли: их танковая группа молниеносным броском отрезала наш арьергард. Танки открыли огонь трассирующими пулями по бегущим солдатам и повозкам. Побежал и я. Вскоре почувствовал, что силы иссяк¬ли. Перешёл на шаг. Тут ближайший ко мне танк встал, из него высунулся белобрысый немец, вскинул автомат и дал по мне очередь. Я выстрелил из моего ППШ в ответ. Минуту примерно продолжалась эта «дуэль». Понимая, что преимущество на его стороне, я упал и притворился убитым. Не знаю, почему, но немец поверил, что расправился со мной: залязгав гусеницами, танк тронулся вперёд к вершине холма, покрытого зарослями кукурузы, где из последних сил оборонялись бойцы моего отделения.
    ...Дождавшись, пока немецкая танковая группа не скроется из виду, сержант Лосев осторожно пополз по холму вверх. Среди трупов погибших бойцов обнаружил одного живого - и даже не очень тяжело раненного: разрывная пуля попала в толстый поясной ремень, оцарапала кожу, но не вошла в брюшную полость. Весь день они пролежали в кукурузе, прикрывшись для маскировки сухими стеблями, а когда стемнело, стали выбираться из окружения. Пройдя с километр, заметили табун брошенных лошадей. Попытались на этих лошадях пере¬плыть реку. Спутник Лосева утонул. Пришлось продолжать свой путь в одиночку, пока не наткнулся в темноте  на армейских связистов, которые сколачивали плот для переправы. Однако плот был хлипкий и мог выдержать вес только двух человек. Лосев третий, а значит - лишний. В отчаянии Борис вскинул автомат и пригрозил: «Или вы меня берёте, или мы все втроём здесь останемся»... После чего, добравшись до безопасного берега, сержант Лосев ещё трое суток искал свой потерявшийся полк

Хроника отсроченной смерти.

Весна 1944 года, Правобережная Украина. Полк располагается на ночлег, и капитан посылает Лосева в боевое охранение. Лосев покидает дом,  в котором было расквартировано его отделение, чтобы вырыть окоп -  и в тот момент начинается налёт немецкой авиации. Бомба падает именно в тот дом, где за минуту до этого находился наш герой.
Спустя несколько месяцев - первое ранение: мина разорвалась в пяти метрах от сержанта Лосева, осколки , попали в автомат, и лишь некоторые из них на излёте вошли в руку. Не спаси своего хозяина верный ППШ - не было бы у Лосева и руки.
Зима 1944 года, город Бичке в Венгрии. Полк Лосева остановился на постой, и Борис Евгеньевич отправился к колодцу, чтобы помыть походный котелок.  Едва закончил дело и вернулся в дом - взрыв. Мина, вылетевшая из-за пригорка, начисто снесла колодец вместе с «журавлём».
Вена, апрель 1945 года Снова внезапный артобстрел, снова мина в пяти шагах.  Двое товарищей Лосева погибли. Борис отделался вторым ранением. Кстати, за бои в Вене он получил вторую медаль «За отвагу»… Спустя 55 лет после окончания войны.

Автор публикации Евгений Сусоров.

[Sobkor]

Окончив краткие снайперские курсы (во время которых наш герой успел посидеть на гауптвахте, но так ни разу не выстрелил из винтовки СВД),

Да уж: журналист попался "шибко грамотный"! Краткосрочные курсы у него превратились вдруг в несуществующие краткие, а снайперская винтовка, созданная на базе мосинки или СВТ-40, - в послевоенную СВД!..

[Владимир Корощенко]

Да уж. Эти ляпы я прочёл, Но исправлять не стал. Пожалуй отправлю автору комментарий по электронке.

[Владимир Корощенко]

Восьмая публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 12 от 26.01.2010 г.

«Война глазами спецпоселенца»

Хоровод вокруг ёлки под протяжные песни.

«ДЕТИ ВОЙНЫ»... Им везде было тяжело. Но дети в спецпоселениях, куда ссылались семьи репрессированных, - это особый разговор. Виктор Григорьевич Жуков, чей отец в 1937 году получил от советской власти стандартные «10 лет лагерей», а его семья, как «кулацкая», была отправлена на спецпоселение, провёл здесь всё своё военное детство. Не лагерь, конечно, но бежать некуда. Паспорта спецпоселенцам стали выдавать только в 1956 году...

Наравне со взрослыми

- Весть о начале Великой Отечественной войны пришла к нам в посёлок Нагорный 23 июня 1941 года. Принёс её почтальон. Нагорный - это название уже современное, а в те годы он чаще всего назывался 323-м кварталом Верхне-Пышминского лесоучастка. Мама работала на лесозаготовках (заготовленный лес поступал в основном на знаменитый Уралмаш). Дед - на ремонте лежневки. Бабушка была больна, не работала.
Мне тогда шёл седьмой год. В комнате барака на 14 кв. метрах проживали мы впятером: дед Тарас Карпович, бабушка Киликия Агаповна, мама Татьяна Тарасовна, младший брат Николай и я. Радио к нам в барак провели только через год после начала войны, а электричество появилось вообще к концу лихолетья. Так что в качестве освещения - керосиновая лампа. Бывало, и лучину жгли.
Когда в первый раз по нашему радио прозвучала песня «Вставай, страна огромная», дед заплакал навзрыд и, вытирая подолом рубахи свою бороду, причитал: «Ой, горюшко... Мне бы идти помогать нашим солдатушкам, а я вот здесь, на поселении». Он 2 года отслужил в царской армии и после Октябрьской революции был отпущен в свою деревню Большой Беркут, что в Челябинской области (ныне - на территории Курганской). Получив землю, дед и его семья стали зажиточными крестьянами, за что и были в 30-е годы прошлого столетия раскулачены.
Нам, детям войны, приходилось, может, тяжелее всего: носили обноски, были истощёнными и часто болели. В посёлке располагался небольшой колхоз имени XVIII партсъезда. Дети (а нас было несколько десятков) в основном там и работали - на лошадях. Летом трудились на прополке, на покосе, возили волокуши с сеном и соломой, навоз на поля, таскали косилки и лобогрейки, конные грабли, заготавливали и возили дрова. Да, много работы в то время было... В конце войны мне даже пришлось вместе с мамой жать серпом рожь - на мизинце левой руки до сих пор сохранилась отметина от пореза. Ещё два лета я был помощником пастуха колхозного стада. Конечно, мне за эту работу ничего не начислили, выдали, правда, несколько килограммов зерна.

Не воевал, но инвалид

- Из-за постоянного недоедания и тяжёлого труда дети часто травмировались. В декабре 1942 года я лишился правого глаза. После несчастного случая потребовалось разрешение коменданта посёлка, чтобы отвезти меня в госпиталь в Свердловск В течение месяца после операции по удалению глаза лежал я в госпитале. И здесь мы, дети, помогали санитаркам ухаживать за ранеными: скручивали выстиранные бинты на специальной «крутилке».
Ещё одна травма отняла у меня слух на левое ухо. Дело было так в конце войны мы возили снопы на ток, где стояла молотилка. Подростки и дети работали, как правило, на подвозке снопов. Взрослые мужики складывали их в большие скирды. Бросив очередной сноп вверх, я или не рассчитал, или силёнок не хватило, но сноп не долетел и упал на меня так, что солома проткнула барабанную перепонку. С тех военных пор и хожу по жизни с одним глазом и слышу только правым ухом.
В 1942 году я пошёл в школу Она была малокомплектной: две учительницы, а классы сдвоенные - первый и третий в одной комнате, а второй и четвёртый - в другой.
Помню ещё, как в первые годы войны комендант дал задание моей маме шить утеплители для боевых машин. Вне рабочего времени, по вечерам. У нас была ножная швейная машинка «Зингер», и мама обшивала почти весь посёлок. И мы с братом носили то, что шила наша мама из старого белья и поношенной старой одежды. При раскулачивании почему-то эту машинку не конфисковали. Она и спасала нас от голода и холода.
Почти всю войну многим из нас пришлось окучивать картошку с помощью конных культиваторов-окучников. Кто был помладше - сидели верхом на очень спокойных от недоедания и тяжёлого труда лошадях Те, что постарше, - держались за рукоятки окучника и направляли его между рядами картофельных кустов. Норма была - 1 га на лошадь.
Но однажды случилась беда. Мы решили пораньше съездить на обед, распрягли лошадей, оставив окучники в борозде на поле, и лёгкой рысцой на лошадях с хомутами и шлеями отправились к своим баракам. У самого посёлка первая лошадь с более старшими ребятами внезапно понесла, и оба седока слетели с неё, а один зацепился ногой за шлею. Лошадь тащила его метров 200, пока её не остановили взрос¬лые мужики. Мальчик получил серьёзную травму головы, на всю жизнь остался тяжёлым инвалидом...
Дети в спецпоселении чаще всего с больными старухами стояли в очередях за хлебом и продуктами, которые получали по карточкам: рабочие - по 800 граммов, иждивенцы - по 300. Хлеб привозили из соседнего посёлка Красный. Очередь занимали заранее, и кто первый видел повозку с хлебом, тот кричал на весь посёлок «Хлеб везут, хлеб везут!» Иногда в самое голодное время (в 1943 - 44-м годах) в школе подкармливали нас гороховым супом с маленьким кусочком хлеба. Всё это съедалось мгновенно, а добавки не полагалось.

Брагу пили неделю

- За 4 года войны была устроена одна новогодняя ёлка, Но она была какой-то грустной. Хоровод вокруг неё едва собрали - многие ребята вставали в него с большой неохотой. Песни тоже были в основном грустные, старинные и протяжные.
День Победы наш посёлок встречал вместе со всей страной. Это было всеобщее ликование. Ходили с гармошкой по нашей единственной улице, плясали. И дети, и взрослые - все вместе. Мужики пили брагу, приготовленную запасливыми хозяйками. Давали её даже детям. Почти целую неделю по посёлку бродили пьяные мужики и пели старые песни...
Помню ещё, что в конце войны в наш посёлок прислали крымских татар, болгар, греков, армян и других. В бараках было много свободных комнат - вот ими их и населили, выслав из Крыма. Мы очень дружили с их детьми, наши комнаты были рядом. Я всегда вспоминаю то военное время, когда мы жили одной семьёй, помогая друг другу.

Автор публикации Николай Королёв.

От себя: Виктор Григорьевич Жуков – доцент, ветеран труда,  долгие годы проработал в Свердловском институте народного хозяйства (ныне Уральская государственный экономический университет).

[Владимир Корощенко]

Девятая публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 19 от 03.02.2010 г.

«Война глазами девочки из Новороссийска»

Талочкино счастье.

Тебя как звать, девочка? Талочка. Аллочка? Талочка. Галочка? Талочка. Странное имя... В школе, впрочем, она быстрее быстрого превратилась в Наташку. Маленькая, рыжая, в конопушках, очень спортивная -  сквозь дырку в заборе проникала на стадион и бегала там по гаревой дорожке до полного изнеможения.
В июне 1941-го созрела черешня. Самая в семье лёгкая (да ловкая), четвероклассница Наташа влезла на дерево: сбрасывала плоды, которые мама с сестрой собирали, а брат Глеб решетом носил в дом. Из дома он и вернулся со страшным известием - война. И сразу бросился в военкомат, а мама, схватив младшую дочку за руку, побежала в магазин - за солью, спичками и мылом. Их родной Новороссийск пережил не один катаклизм - люди знали, что делать.
Давно, екатеринбурженка Наталья Антоновна Терещенко не помнит точно, когда город бомбили впервые. Было ли это уже 22 июня или, может, на следующую ночь. По радио объявили: «Воздушная тревога», страшным лающим звуком загудели сразу все заводские сирены. Потом где-то что-то бабахало, стреляли зенитки, сверху падали, рассыпаясь огнями, «зажигалки».
Школы практически сразу превратились в госпитали. Детвора создала агитбригаду: строили перед ранеными спортивные пирамиды, читали газеты, писали за тех, кто не мог, письма родным. Вокруг сильно пахло йодом. Как-то задержались до ночи в госпитале, развёрнутом в новенькой, с иголочки, школе, огромной, двух- или трёхэтажной, с большими светлыми окнами, на той стороне бухты. Успели покормить бойцов кашей, сильно напоминающей манную, но жёлтого цвета. И, поскольку на улице совсем стемнело, хотели, было, остаться до утра. Госпитальные сотрудники настояли - по домам. И ребята ещё
успели впрыгнуть на последний водный трамвайчик, уже на своём берегу попав под бомбёжку.
Утром стало ясно: от госпиталя осталась одна огромная воронка.
20 октября провожали брата. Стояла страшная жара. Прощание проходило под тёплым, словно бы подогретым ливнем. Мама забрала Наташу с уроков. До пункта отправления добрались, когда парни уже стояли в шеренге по 6 человек. Потом провожающие бежали за будущими воинами по тротуару, а когда тех подвели к вагонам, влезли на мост через пути и махали, махали прощально, пока поезд не скрылся.
В городе горели нефтяные баки. В тоннеле выстраивались очереди за винегретом. С вражеских самолётов падали вниз бомбы, похожие издалека на капельки дождя. Как-то снаряд угодил в очередь. И всё ближе, ближе звучала канонада с полей сражений.
О том, что город сдадут, в их семье даже не думали. Но бабушку всё же отправили к родственникам. Зато вернулась домой сестра-студентка. Сказала кратко: «Убьют, так вместе».
Привыкнуть к бомбёжкам не получалось. Перед глазами до сих пор, как в замедленном кино, прокручиваются последние минуты помещения Красного Креста, где очередной раз прятались от неминуемой, казалось, гибели: сквозь дыру в потолке вылезла сломанная дранка, навстречу ей с пола поднялась туча пыли. Двери перекосило. Кто-то страшно закричал, кто-то успел, сшибая с ног других, выбежать на улицу. Наташа, забравшись подлавку, легла на бок - чтоб впоследствии смогли узнать.
Это не было случайностью. Они всегда во время бомбёжек прятались под кровать, под стол... От прямого попадания, конечно, не убережёт, но если дом всего лишь обрушится, есть вероятность остаться со сломанными руками-ногами, в синяках, но живой.
Мама работала в инфекционной больнице, Сестра устроилась туда санитаркой. Наташа крутилась на подхвате. В тот день, выйдя на улицу, увидела у столовой полуторку. Румяный круглолицый матрос, обернувшись, скомандовал: «Девочка, скажи, чтоб собирались. Сейчас за вами приедем». А вскоре она ясно различила чужой, «несоветский» звук выстрелов.
В подвал, где они прятались, заглянули красноармейцы. Молодые, сдержанные, с тонкими, почти цыплячьими шейками. Деловито поинтересовались, как добраться до Малой земли. Ушли. Наверху гремел бой. Потом загудели танки, зацокали кованые сапоги солдат дивизии «Эдельвейс», застрекотала немецкая речь.
Домой всё равно пришлось вернуться. Стёкол уже не было. Вдребезги разлетелось и огромное зеркало. Недоставало многих вещей. Гагачий пух наглядно демонстрировал, куда тащили их роскошное тёплое одеяло.
Среди ночи очнулись от страшного женского крика. Утром рассказали: в соседнем доме арестовали девочку Вику, у которой мама была партийным работником. Подняли с постели, прямо в ночнушке гнали штыками по улице. Никто не сомневался: донесли свои.
Вскоре оккупанты вскрыли элеваторы, засыпали улицы зерном, подожгли. В огне и дыму мама набрала ведро пшеницы. По карточкам им на троих выдали мешок семечек. Хозяйственная Наталья научилась лепить из них тёмно-зелёные, как малахит, лепёшки с сумасшедше вкусным запахом. Кто-то из попробовавших угощение потом скажет: «Какие мы дураки были: любили пирожные...»
Открыли школу. Наташа событие проигнорировала. Во-первых, на улицу выйти страшно, во-вторых, «что это я у фашистов учиться буду!»
В городе продолжалась стрельба, расстрелы. Наташа собирала в развалинах травы - щавель, крапиву, пастушью сумку... Это спасало. Соседи уже пухли с голодухи. Они держались. Маму из больницы уволили. Наташа с сестрой Зоей, 18-летней кареглазой красавицей, устроились работать грузчицами. Складывали в ящики тракторные детали (сейчас Наталья Антоновна уверена - танковые). Без саботажа не обходилось - едва надсмотрщик отворачивался, ящики опорожнялись, и работа начиналась сызнова.
Их дом попал в запретную зону. Пришлось уходить. Устроились в чьей-то хате. Туда, к клумбе с цветочками, повадились являться два немца - белокурый, в теле Фриц и худосочный Вальтер. Наталья пела им «Катюшу» с «самопальным» антифашистским текстом. Не понимая слов, непрошеные гости радовались приёму.
Как-то новому хозяину жизни приглянулся папин подстаканник. Девочка кинулась: «Отдай!» Он ударил её палкой. Она бежала следом за ним до служебного помещения, орала, плакала. Увидевший сцену офицер заставил солдата подстаканник вернуть.
Соседи прятали мальчика-подростка от угона в Германию. Видимо, кто-то предупредил о доносе. Через весь город мать, дочь и сын добрались до моря, переплыли бухту и, не повезло, угодили в лапы часовому. Мальчика пристрелили ещё в воде. Женщин забрали. Наташа потом видела их в одном хэбэшном белье, простоволосых, на плечах -  фашистские шинели. Их казнили. Казнил свой. Просили: «Отпусти...» Не отпустил. После войны его судили. Зачем, спросили, стрелял, ответил: «Не знаю».
Однажды людям велели собраться с вещами у кинотеатра «Москва». Ослушникам пригрозили расстрелом. Так они оказались за колючей проволокой, в нескольких десятках километров от Новороссийска. Сверху было огромное небо с тоненькой ниточкой месяца-молодика (так называла его бабушка). Большая грузная женщина сказала Наташе: «Это тебе к счастью, девочка». А вскоре опять из Новороссийска заслышалась стрельба. Замелькали сверху «ястребки». Люди спасались в горах. Их семья спряталась в овраге,
с головой накрывшись папиным тулупом. Выглянули на непривычный звук: поверху с вылупленными от страха глазами бежали вчерашние победители. Стучали бившиеся друг о друга противогаз с фляжкой.
Потом застреляла «Катюша», и на краю оврага показались люди в касках с погонами на плечах. Румыны? «Звёздочки, - закричала мама и устало закончила – наши!»

Автор публикации Лия Гинцель.

[Владимир Корощенко]

Десятая  публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 25 от 10.02.2010 г.

«Война артиллерийского инженера»

Первый помощник «бога войны».

ИЗ ДОСЬЕ

Николай Степанович ПЕТРОВ. Родился в 1919 году в деревне Кобылино (Владимирская область). В 1939 году поступил в Ленинградское училище инструментальной разведки зенитной артиллерии им. П. И. Баранова, а накануне войны, в июне 1941 года, получив лейтенантские звездочки, направлен в 747-й зенитно-артиллерийский полк ПВО, который дислоцировался под Гомелем. После прорыва полка из окружения был отправлен на Урал, откуда в мае 1942 года в составе 576-го артиллерийского полка 167-й стрелковой дивизии вернулся на передовую. Участвовал в обороне Воронежа и боях на Орловско-Курской дуге. В составе 44-го гвардейского Силезского стрелкового полка 15-й гвардейской Харьковско-Пражской стрелковой дивизии освобождал Украину, Польшу и Чехословакию. Награждён тремя орденами Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды, медалью «За освобождение Праги», множеством юбилейных медалей.

С артиллерией  всё давным-давно ясно. Даже авиация и ракетные войска не сумели отобрать у «пушкарей» их полушутливый божественный титул. Но и боги бессильны без помощников - военных инженеров, которые заботятся об исправности орудий и обеспечивают своевременную поставку боеприпасов на передовую. Старший лейтенант Николай Петров, отвечавший в годы войны за бесперебойную работу артиллерийского парка 167-й стрелковой дивизии, на своём опыте убедился, что в условиях фронта эта, на первый взгляд будничная, задача может быть смертельно опасной. И уж точно - не менее важной, чем молотить из всех стволов по «Тиграм» и крошить в пыль укрепления немецкой обороны. Чем молотить и крошить, если снарядов нет, а орудие повреждено взрывной волной? Вот. О чём и речь.

Из немецких «клещей» — на Урал.

22 июня 1941 года город Гомель, где стоял 747-й полк ПВО, подвергся внезапному удару самолётов «Люфтваффе». Зенитчики полка приняли первое боевое крещение, а заодно и проверили на прочность новейшую модель 85-миллиметровой зенитной пушки, принятой на вооружение РККА буквально накануне войны. Во всём полку, похоже, один лейтенант Петров знал, как с этой пушкой правильно обращаться. И в экстренном порядке учил премудрости стрельбы из «чудо-оружия» и своих подчинённых, и непосредственное начальство.
Однако времени на «испытания» оказалось катастрофически мало: в августе Гомель был взят немцами. Зенитчики отступили с боями под Чернигов - и опять попали в окружение. Последний поступивший от командования округа приказ - пробиваться на Харьков. Выполнить его довелось очень немногим. Николай Петров был в числе этих «счастливчиков».
Говорит Николай Петров:
- Прорывались из кольца небольшими группами, без карт, без связи с другими подразделениями. Куда идти, выясняли по положению солнца на небе. Однажды просто чудом не попались в лапы немецкого патруля. На наше счастье, поблизости оказались кавалеристы корпуса генерала Белова: они вклинились в тылы немцев, пытаясь отыскать и спасти уцелевших бойцов разгромленных подразделений Западного округа. В Харькове мы, однако, надолго не задержались - фронт подходил всё ближе и ближе. Меня и моих товарищей, уцелевших в «котле», эвакуировали на Урал, в воинскую часть под городом Богдановичем. Лишь летом 1942 года в составе 576-го артиллерийского полка я опять попал на фронт - и сходу угодил в самое пекло: в район Воронежа, где в те дни находилось «острие» главного удара немецких армий группы «Б».

Своевременная затрещина.

... Тогда же Николаю Петрову присвоили звание старшего лейтенанта и поручили очень важную миссию: поддерживать в рабочем состоянии артиллерийский парк 167-й стрелковой дивизии. Легко сказать: «в рабочем состоянии». В условиях полугодовой обороны левобережной части Воронежа, когда редкий день обходился без разрушительных артдуэлей и попыток танковых прорывов с обеих сторон. В ведении Петрова оказался весь артиллерийский арсенал дивизии: тяжёлые 122-миллиметровые гаубицы, крушившие своим огнём вторые эшелоны наступающего противника, 76-миллиметровые Ф-22, миномёты
разных калибров и, конечно, легендарные противотанковые «сорокопятки». Всё это хозяйство даже в мирное время трудно держать в целости и сохранности, а уж на передовой, когда пушки ежедневно гибнут под танковыми гусеницами и артогнём противника, это и вовсе задача непосильная. У Петрова получилось не только сберечь в рабочем состоянии большую часть вверенных ему орудий, но и увеличить, их число... За счёт трофейных «стволов»: во время Курской битвы бойцы дивизии захватили 12 орудий врага, брошенных на поле боя, а старший лейтенант Петров в сжатые сроки привёл трофеи в порядок  и отправил на фронт - стрелять уже по своим бывшим «хозяевам». Некоторые из этих трофеев - например, пушки модели Раk-З6 - удалось даже приспособить для стрельбы нашими 76-миллиметровыми снарядами. Однако нередко приходилось Николаю Степановичу спасать пушки не фигурально, а в самом прямом смысле слова — вместе с их расчётами. Причём под ураганным огнём врага.
Говорит Николай Петров:
- Врезался в память один эпизод... Январь 44-го года. Бои за освобождение Кривого Рога. Наши войска пытались овладеть городом «с налёта», но не получилось, и немцы перешли в контратаку. Я в этот момент находился при штабе дивизии. Поступил приказ: любой ценой доставить снаряды к нашим «сорокопяткам», отражающим удар немецких танков на переднем крае. Я погрузил ящики со снарядами на повозку, кричу вознице: «Трогай!» - а возницу от страха словно парализовало. Пришлось его привести в чувство хорошей затрещиной. Доставили мы снаряды буквально в последнюю минуту - ещё немного, и наши позиции были бы смяты танками и артогнём противника. Возницу я отослал в тылы, а сам остался на батарее: надо было помочь убрать убитых и оттащить в безопасное место раненых. За этот случай я и получил свою первую Красную Звезду. А уже в конце войны, в Германии, ситуация повторилась один в один: артиллерийская батарея попала в окружение, боеприпасы кончились - и я на повозке в сопровождении танка бросился ребятам на помощь. Пришлось пробиваться через кольцо немцев - и мы не только успешно сделали это, не только вовремя подвезли к пушкам снаряды, но и пленных сумели взять!

Богатырский заряд.

... Окончив войну в Праге, Николай Петров около года прослужил в Австрии, в так называемой «советской оккупационной зоне», затем, по возвращении на Родину, был командирован в Сибирь, оттуда в Монголию - строить железную дорогу. После демобилизации вместе с супругой переехал в Свердловск, где работал директором опытного производства при Институте металлургии, а затем начальником цеха Свердловского завода радиоаппаратуры.Заряд жизненной силы в нём оказался поистине богатырский: Николай Степанович и сегодня бодр, общителен и полон оптимизма. Кстати, на днях ему исполнится 91 год. Поздравляем и - спасибо. За спасённые пушки.

Автор публикации Сергей Сусоров.

[Геннадий Кушелев]

О немецкой пушке Pak 36(r) здесь
http://ru.wikipedia.org/wiki/Pak_36(r)

[Владимир Корощенко]

Одиннадцатая  публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 38 от 26.02.2010 г.

«Война глазами почтальона»

Треугольник – жив, прямоугольник – не жди…

Почтальоны в годы Великой Отечественной войны ассоциировались с надеждой, что жив родной человек. И одновременно - с тревогой за него же, находящегося на фронте. По крайней мере, так характеризует свою работу в те тяжкие для страны годы Екатерина Вершинина, ветеран труда и почтальон с полувековым стажем.
Переехав в 1943 году в Свердловск из Талицкого района, Екатерина Васильевна с матерью поселились в одном из бараков в районе Уралмаш.
- Мне был 14-й год: была я худенькая, невысокая. Жили в Экскаваторном посёлке. Комната, а в ней 10 женщин, и у каждой по одному - по два ребёнка. Мама в то время на заводе «Уралмаш» работала. Хотела и я устроиться туда же, но из-за маленького роста меня не взяли.
В судьбу вмешался случай, о чём наша героиня ничуть не жалеет: соседка по бараку Фёкла Андреевна Самойлова предложила помогать ей на почте. Там взяли на работу. Но труд оказался вовсе не таким лёгким, как могло казаться со стороны.
- Сумка вот такая! - Екатерина Васильевна для наглядности чуть сгибает руки в локтях прямо перед собой. -  Сначала, помню, свой участок обойдёшь, а потом за соседний принимаешься. Небольшой ростик и тут сказался. Кое-где из-за меня даже почтовые ящики перевешивали, чтобы я до них дотянуться могла... Зайдёшь в один подъезд, каждую квартиру обойдёшь до последнего этажа, пройдёшь по чердаку - и уже во втором подъезде. А если спускаться и подниматься каждый раз - устаёшь страшно. Вот так силы и берегла.
За работу почтальоном Екатерине Васильевне выдавали талоны.
- Однажды я разом выкупила хлеб на 10 дней, а съела за один. Оставшиеся 9 дней от голода мучилась. Потом случай повторился. Тогда я сказала себе, что должна научиться распределять хлеб, вырабатывать силу воли. Ещё помню, талон на калоши выдали - в них я и разносила почту.
На вопрос, помнит ли она своё первое доставленное письмо, наша собеседница лишь покачала головой и добавила:
- Единственное, что помню: треугольное письмо (она очертила его пальцами на столе) - значит, живой. Прямоугольное - не жди уже. Сунешь такое за скобочку замка на двери - и уходишь скорее, чтоб только на глаза адресатам не попасться. Хотя и дома-то в то время почти никогда никого не было. Все работали с утра до ночи...

Автор публикации Кристина Арцыбашева

[Владимир Корощенко]

Двенадцатая  публикация

Газета "Вечерний Екатеринбург" № 49 от 12.03.2010 г.

«Война глазами юной свердловчанки»

Когда началась война, Любочке Наумовой было 3,5 года. Случившееся, в общем, не слишком хорошо сохранилось в памяти. Так, отдельные эпизоды...

Вот она  сидит на коленях у мобилизованного уже отца (форма солдатская) в кинотеатре «Рот-фронт» (там сейчас Свято-Троицкий собор). А вот мама передаёт её отцу в окно на первом этаже школы (здание сегодняшнего театрального института), где призванных солдат обучали азам военного дела. Или ещё - отец играет с ней и младшенькой Ниночкой возле колонки. Жарко, он брызгается водой, девчонки визжат, им весело. Но странно - взрослые почему-то хмурятся. Потом объявляют посадку. Папа разом поднимает их обеих, целует. Мама плачет: «Ты уходишь...» и падает в обморок. Грузовики трогаются.

Тяжёлые сны

Они тогда жили на улице Куйбышева, неподалёку от бани, в которую водили солдат. Увидев знакомые гимнастёрки, Люба кричала: «Мама, папа идёт». И мама терпеливо, снова и снова, объясняла: это не папа, это чужие дяди. Папа же далеко, на войне.
Папа попал под Ржев, в самую мясорубку. Возил раненых. Писал - страшно: окровавленные бойцы примерзают к железным бортам автомобиля. Приходится отдирать. Он просил дочек - пришлите свои каракули, и они старательно черкали на листочках фантастические послания. Мама и бабушка подходили к делу реалистичнее - обводили карандашом крошечные ручки малышек и отправляли на фронт.
22 января 1942 года Любе приснился странный сон - какой-то чёрный человек ударил папу по голове. Тот упал и не встаёт. Она ещё не знала, кто такой Гитлер, не ведала, что значит - убить, но поче¬му-то испугалась. А мама и бабушка, услышав её рассказ, заплакали: папа погиб. Через какое-то время, и правда, пришла похоронка. Точнее, письмо, в котором сообщалось: ушёл на боевое задание и не вернулся. Мама осталась вдовой в 24 года.
Потом она писала отцовскому другу - Наркису Русину, расспрашивала о подробностях. Но тот мало что мог сообщить. Да, дружили, да пели вместе романсы, цыганские песни, сахарком делились. А как погиб Серёжа, не знает. Отправили четверых парней на передовую. Никто не вернулся.
Хоть Свердловск и далеко стоял от передовой, здесь тоже свято соблюдался режим светомаскировки. Были даже специальные люди, которые проверяли - не мелькает ли где огонёк. Маме на заводе выдали толь. Им завесили все 5 окон. А вечерами для света поджигали лучину - бабушка запасалась палочками, когда колола дрова.
Любу и Нину, спасая от голода, пристроили было в детский сад. Ненадолго. Едва там узнали, что в семье есть бабушка, показали от ворот поворот. Получалось, что мама на свою рабочую карточку должна содержать их всех четверых. Это оказалось невыносимо. И в адрес «Всесоюзного старосты» Михаила Ивановича Калинина ушло письмо: «Дети помирают...» Как ни странно, результат не заставил себя ждать. Вскоре Люба с Ниной уже опять ходили в детский сад. Точнее, не ходили - ездили: возила бабушка. Укутывала в одеяла, сажала друг против друга в большие фанерные, с деревянной ручкой, санки и везла, пересекая улицы Гоголя и Розы Люксембург, Мамина-Сибиряка и Луначарского до Мичурина. Там, во дворе, в двухэтажном здании, окружённом тополями, стоял их садик.
Одному мальчику, Олежке, Люба завидовала. Он был эвакуированным, из Севастополя, родители погибли. Зато за ним всегда приходила сестра-морячка в военной форме. Да и сам он носил шикарную матроску. Ещё был белобрысенький Игорёк - первая настоящая симпатия девчушки. Мальчишки распевали «Смело мы в бой пойдём — за суп с картошкой. И Гитлера убьём — столовой ложкой...» А Сталин улыбался им с портрета на стене.
Если честно, в садике кормили хорошо. Не то, что дома. Бабушка с мамой просто пухли с голоду. А тут первое, второе... Даже сладкое давали. И обязательно 2 куска хлеба. Любе с Ниной, правда, доставалось по одному: мама не успевала вовремя оплачивать пребывание дочек в саду (зарплату выдавали позже), заведующая относилась к ситуации с пониманием, но... это было поводом для небольшого сокращения рациона.

Шуба-по очереди

В 1943—44 годах разрешили сажать картошку. Маме на заводе дали даже отросточки, привезённые . из-под Тулы. Посадив прямо под окнами, получили очень неплохой урожай. Играя, сестрёнки прятались в высоченной ботве, и по выходным мама теперь пекла из очисток чёрные ватрушки да жарила на олифе оладьи с крапивой и лебедой. А ещё в свободные дни мама ездила по деревням - пыталась обменять на продукты кое-какие вещи. Свои и отцовские. Но обменять - это было одно. А как потом доставить трофеи домой - вот был вопрос. Однажды наменяла полтора мешка картошки - не поднять. Да метель к тому же закрутила. Идти далеко, и сердце уже заёкало - не оставить бы детей сиротами. Только повезло - бабы какие-то на грузовике ездили за добычей. Потеснились. Довезли до города, до самой бани, а там мама с бабушкой уже на санках всё домой перевезли.
Бабушка к тому времени работала нянечкой в госпитале, что расположился в здании школы № 9. А мама - по-прежнему, никелировщицей на заводе. Химикатами её одежду разъедало моментально. Так что носила она чаще всего списанные в госпиталях брюки и гимнастёрки, повязанные ремнём. А порой, как передовик производства, получала бирки на детскую одежду - пальтишки, валенки, башмачки. И - раз в год -отрезы себе на платье. Повезло с телогрейкой. Старое пальто уже было продано. Папину шубу носили в очередь с бабушкой. Мёрзли. Так что заводской подарок вышел кстати. Завод, к слову, шефствовал над ребятишками, оставшимися в лихолетье без родителей. Старались их подкормить. И мама, когда её отправляли на заготовку дров - была и такая обязанность, весьма приятная, брала с собой в лес приёмышей. Выезжали на несколько дней, а на день каждому была положена булка хлеба. К тому же ребятишки хоть и помогали взрослым, успевали пособирать ягоды, грибы. Что до мамы... Она за эти труды получала бирочку на дрова, которые потом заводская машина доставляла прямо со склада домой.
День Победы Любовь Сергеевна Наумова (Николаева) не помнит. Мама потом рассказывала, что вся их улица Куйбышева была запружена народом. Люди плакали, обнимались. Никто не работал. А место, где погиб отец, дочка нашла лишь 45 лет спустя. Там, под Ржевом, 40 братских могил осталось. В каждой, самое малое, человек по 500. А есть такие, что тысяч на 10—12.

Автор публикации Лия Гинцель

 В ОБД имеются документы на отца героини очерка.

Наумов Сергей Александрович, 1914 – 1942 г.
Родился в 1914 г. на ст. Аргаяш Челябинской области
Проживал в г. Свердловск по ул. Куйбышева, дом 61, кв.1
Был женат. Жена Попова (на 1965 год) Александра Афанасьевна. Имел двоих дочерей.
Работал на 24-м заводе Министерства связи.
Был призван Свердловским ГВК 29 июня 1941 года.
Рядовой,  шофёр. Последнее место службы 134  автосанитарная рота (ппс 805)
22 января 1942 г. был откомандирован для выполнения боевой задачи на передовую линию в районе г. Ржев. Обратно не вернулся. Приказом № 11 по 134 автосанитарной роте от 15.02.1942 г. из списков роты иключен.

Источники:
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=68067948
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=68067949
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=68067951
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=68067952
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=68067953
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=68067954
ЦАМО ф. 58, оп. 920952, д. 31
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=72691383
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=72691385
ЦАМО ф. 58, оп. 58, д. 4

Имя Сергея Александровича Наумова увековечено в Книге Памяти Свердловской области (Том 2, стр. 35).
http://www.obd-memorial.ru/Image2/getimage?id=72691385